Прошка-Паровоз - Денис Старый

— Да сущую ерунду, — я позволил себе легкую, совершенно издевательскую полуулыбку. И чуть-чуть провернул напильник, давая пузану почувствовать грани. — Я просто искренне пожаловался инспектору, что мой станок — мою «Гаргулью», которая, между прочим, была исправна и могла бы отлично работать на благо завода — кто-то куда-то уволок. А кто именно — я, представляете, даже ума не приложу! А вот зачем? Понятно. Мало платят на заводе, чтобы прокормить свои телеса, нужно еще продавать имущество заводское?

Я сделал театральную паузу, наблюдая, как дергается жилка на его толстой шее.

— Так оно и вышло, совершенно естественным образом, что, обнаружив пустое место вон там, я высказал Рудольфу Карловичу наивное предположение, — продолжил я всё тем же ледяным шепотом, — что такой станок, видимо, можно очень выгодно продать налево. Раз его не выкинули на свалку, а унесли прямо в руки покупателю. Или даже сразу нескольким покупателям… Ибо вчетвером такую чугунную махину со двора просто так, незаметно, не утащишь. Верно я мыслю, Эраст Никитич?

Эраст судорожно, с громким хлюпаньем сглотнул вязкую слюну. Кадык на его толстой шее дернулся.

Выдержав паузу и насладившись его животным страхом, я медленно, миллиметр за миллиметром, ослабил нажим. А затем и вовсе опустил руку, плавно положив трехгранный напильник на замасленную чугунную станину верстака. Металл легонько звякнул.

Рисковать сверх меры не стоило. Еще не хватало, чтобы какая-нибудь заводская ищейка обвинила меня в покушении на жизнь начальства. Пускай этот инструмент лежит там, где ему и положено. Если что — я буду уходить в глухой отказ. Я всё рассчитал верно: этот свиноподобный смотритель из-за своих габаритов собственной же широкой спиной наглухо загораживал нас от остального цеха. Никто не мог видеть ни моего жесткого хвата, ни напильника, уткнутого ему в сальное пузо.

А вот теперь, когда к нашему станку, вытирая руки ветошью, уже направлялся с нахмуренными бровями дед Матвей, нужно было держать себя ровно. Да и другие мастеровые на соседних рядах явно навострили уши. Рев станков словно бы стал вдвое тише — работяги, видно, буквально сбавили обороты, с жадным любопытством ожидая скандала. Сейчас демонстрировать агрессию было нельзя.

— Пошли со мной. Поговорим! Нечего иным уши греть, — хрипло, возвращая себе командирский тон, потребовал Эраст Никитич и резко дернул головой в сторону тяжелых выкатных ворот цеха.

— Как будет угодно вам, господин смотритель, — будто лейтенантом на плацу, с подчеркнутым, даже карикатурной готовностью подчиняться ответил я.

И подбородок Эраста тут же высокомерно взметнулся вверх. Осанка выровнялась, грудь надулась колесом. Выказанное даже и в насмешку, подобострастие подстегнуло его эго. Он снова нацепил на себя маску мужественного, сурового и облеченного властью человека. Умеет он казаться хозяином жизни, ничего не скажешь. Жаль только, что быть им на деле не умеет.

Мы вышли из пропахшего гарью помещения во внутренний двор завода. Шагнули чуть в сторону от лязгающих ворот, в глухую тень кирпичной стены. Эраст нервно оглянулся, проверяя, не увязался ли кто за нами из любопытных работяг, и только убедившись в отсутствии лишних ушей, снова шагнул ко мне вплотную.

— Я сейчас околоточному надзирателю доложу, как ты мне угрожал этим своим… железом! — зашипел он, брызгая слюной.

— Это называется «напильник», господин начальствующий, — с милой улыбкой, откровенно ерничая, поправил я его. — Инструмент такой. Для обработки металла. В цеху вещь незаменимая. Вам ли не знать, господин смотритель цеха.

— Так вот! — лицо смотрителя пошло красными пятнами от ярости. — Заберут тебя сегодня же в участок, закуют в колодки да побреют в каторжники! Пойдешь по этапу лес валить! Что, щенок, думаешь, не будет того⁈ Думаешь, я шучу⁈

Он тяжело дышал, пытаясь задавить меня авторитетом. Этот недалекий боров до конца еще не понял, с кем связался, и не осознал, что на дешевой мякине пустых угроз меня не проведешь.

Наверное, будь на моем месте прежний забитый подросток Прошка — он бы уже в обморок упал. Детей да недорослей всегда легко пугать околоточными, полицией, тюрьмой и каторгой. Впрочем, прежний Прошка никогда в жизни и не осмелился бы приставить заточенную сталь к животу начальника.

— Хорошо, я вас, господин хороший, очень внимательно услышал, — вздохнул я, прислонившись спиной к прохладному кирпичу. — Еще какие-нибудь страшные сказки на ночь будут? Или мы закончили?

Я решил до конца гнуть свою линию. Как минимум здесь, пока мы наедине. Пускай он потом бежит к инспектору Циммерманну или в полицию и рассказывает, что на него напал ученик. Я просто закачу глаза, пущу слезу, сострою невинное ангельское лицо и скажу: «Да как я мог⁈ Я же ребенок, а он — огромный да важный господин смотритель! Ему, наверное, привиделось с перепою! От таких ваших вопросов я, сиротка, расплачусь сейчас». И Эраст, попытавшись меня посадить, лишь выставит себя на посмешище, унизит самого себя перед всем заводом.

Но он пока что никуда не бежал. Господин смотритель просто-напросто завис. Моя абсолютно спокойная, даже наглая в своей праведности реакция ломала все его шаблоны. Но всё-таки он не сдался. По его бегающим глазкам было видно: боров лихорадочно ищет другие пути, пытается нащупать новые рычаги давления на меня.

— А с тобой что, околоточный наш не разговаривал разве? — вдруг прищурился он, сменив тактику. — Вчера? Или сегодня утром? Он тебе ничего не говорил о том, чтобы ты слушал меня беспрекословно? Чтобы покорным был и исполнял всё, о чем я ни потребую⁈

Ах, вот оно что. Значит, коррупционная связка с местной полицией у него работает.

— Ой! Ой-ой! Говорил, — я хлопнул себя ладонью по лбу, изображая крайнюю степень глупости. — Конечно, говорил! Как же это я запамятовал! Голова моя совсем дырявая, опилками забита. Вы уж не серчайте, Эраст Никитич! Сказывайте скорее, что сделать надо, — вмиг всё исполню в лучшем виде!

Я преданно заглянул ему в глаза, стараясь только пока не рассмеяться.

Эраст Никитич отступил на полшага. Он смерил меня долгим, тяжелым, изучающим взглядом. Гнев ушел, сменившись холодной подозрительностью. Он криво, недобро ухмыльнулся, оголив желтые зубы.

— Что-то ты сильно темнишь, Прошка, — медленно, процедил он. — Ох, темнишь. Как-то веры у меня особой нет на тебя… нынешнего. Совсем другой ты стал. Будто подменили. То ли бес в тебя вселился… И жена говорит, что ты словно бы взрослый.

— Жене доверять нужно, Эраст Никитич. Она у вас и умница, и красавица… Первая на весь город, — ерничал я.

Эраста же аж скрутило. Оно понятно, что пленен он не красотой жены, а, скорее, как на войне — взят в плен более буквально. И никакие конвенции не