Прошка-Паровоз - Денис Старый

* * *

— Однако ведь это… совершенно, положительно невозможно, — отчаявшись поймать меня хоть на чем-то, чуть ли не кричала Элеонора Рудольфовна.

Признаться, я и сам себя немного ругал — не стоило так увлекаться, но под взором её прекрасных глаз я забылся и ни одной ошибки не допустил. Ну что ж, теперь главное…

— Но теперь-то вы напишете мне бумагу, что я не нуждаюсь в уроках и что всю программу знаю? — спросил я.

Она всё ещё не могла оторвать от меня совершенно ошарашенного взгляда Воспаленный гормонами мозг подростка мог бы подумать, что я ей приглянулся, вот и разглядывает, но адекватность шептала, что причина в ином.

— У нас не хватает учителей, и ученики сами помогают друг другу, а тут…

— Прошу простить, сударыня, но я по иной части. Приходил бы в свободное время и помогал бы, но…

— Вам, Прохор, оплата нужна за такую помощь? — как-то разочарованно сказала девица.

— Только ваша улыбка, сударыня — эта плата куда как ценнее и серебра и золота.

Эля — ну хочется мне так ее называть — решила на чужом горбу, то есть на моем, можно сказать, в рай въехать. А что? Знаю материал, взял бы класс да объяснял. Но деньги… Да ладно, что деньги, но как тут станешь работать, когда педагогика — не мое. Нет, меня к детям пускать нельзя, ибо терпения не хватит на дурость.

— Тогда жду вас, в свободное время, Прохор, — сказала девушка.

Я порывался сказать одно, потом второе… и до третьего порыва дело дошло. Но сдерживался. Пригласить на танцы? Какие? Допустим, таковые и будут в рабочем районе, но… она же похоже, что дворянка. И…

— Вы же дочь Рудольфа Карловича? — спросил я.

— Я? А как вы догадались? — она рассмеялась. — Ах, да! Отчество. Ну и ваша сообразительность. Вы точно не разыгрываете меня, не от Аркадия?

— Нет. И вы можете в этом убедиться. Достаточно ведь спросить у батюшки вашего, кто я таков…

— Да, вы правы. Вот, примите освидетельствование. Однако выслушайте меня: вам учиться нужно… светлая голова, курс гимназии смогли бы освоить, — сказала она, передавая сложенный вдвое лист.

— Честь имею, сударыня! — сказал я, щелкнул каблуками и…

Да-а, уж как щелкнул — так что подошва на отцовских сапогах почти отвалилась, и стали видны мои пятки. Неловко… э-эх, а ещё образованный!..

Однако, держа в руках этот новенький листок с подписью, я отчего-то вовсе не был рад. Будто тяжёлой цепью на запястье легла мысль о том, что Элеоноре Рудольфовне я, конечно, предъявил свою светлую голову — вот только учеником ей теперь я уж верно не стану.

* * *

Уходить со школы не хотелось. И более того, учителка растерялась и не знала, что со мной таким вот делать. Но… если я хотел бы поймать на себе такие взгляды, каким одарял Элеонору, то должен стремится к большему и на заводе.

И вот прихожу в цех, а тут…

— Где моя «Горгулья»? — мой голос лязгнул металлом, прорезавшись сквозь привычный гул цеха. — Где мать его, моя Горгулья?

Глава 18

Калуга

9 мая 1887 года

— Где моя «Гаргулья»? — мой голос лязгнул металлом, перебив привычный гул цеха.

Я в упор уставился на Матвея. Мастеровой, стоявший у соседнего верстака, сперва опешил от того, каким ледяным, совершенно не подходящим для подростка тоном я это произнес. Он нервно сглотнул и вытер промасленной ветошью руки, избегая моего взгляда.

— Так… Эраст Никитич приходил, — наконец, пробормотал он, кивая в сторону пустующего пятна на бетонном полу. — Да велел забрать. Сказал, в утиль ее. И то, рухлядь же.

— Не ты ли мне эту рухлядь велел чистить, а я сделал и запустил… Так где «Гаргулья»? — закипал я.

Злость внутри вспыхнула, как брошенная в раскаленную топку промасленная пакля, и тут же закипела, обжигая грудь. Да, моя «Горгулья» — этот старый, списанный агрегат — вряд ли могла бы считаться венцом инженерной мысли даже по здешним меркам. Но я вложил в нее душу! Я реанимировал этот кусок мертвого чугуна, и теперь он был моим.

Резко развернувшись, я зашагал к выходу. Левый сапог предательски подломился — почти оторванная подошва снова дала о себе знать, мерзко шаркнув по грязному бетону, но я даже не сбавил шага. Пора было разбираться с этим свиноподобным хитрованом Эрастом.

Дойти, правда, не успел. В дверях проходной меня буквально грудью встретил инспектор цеха.

— Что? Да что ты позволяешь? Вышвырну вон! — взбесился инспектор.

Я затормозил, едва не врезавшись в его суконный пиджак, насквозь пропахший дешевым табаком, машинным маслом и потом. И обороты мне немного нужно бы сбросить.

— Ты? Почему не на рабочем месте? Да и вообще… Почему? — Рудольф Карлович Циммерман преградил мне путь, решительно расставив ноги и руки.

Я затормозил, едва не врезавшись в его суконный пиджак, насквозь пропахший дешевым табаком, машинным маслом и потом.

— Прошу великодушно простить, Рудольф Карлович, — процедил я сквозь зубы, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Но я бы хотел разобраться, куда исчез станок, на котором я аккурат сегодня собирался работать.

Инспектор побагровел.

— Это на чем же ты, оборванец, работать собирался? — его голос сорвался на визг, перекрывая шум трансмиссионных ремней. — Где это видано, чтобы у сопливых подмастерьев тут свои личные станки заводились⁈

Его презрительный тон хлестнул меня, как пощечина. И тут меня понесло.

— Его ведь собирались отдать на списание! Выкинуть на свалку! — чеканя каждое слово, наступал я на оторопевшего начальника. — Я своими руками вычищал из него ржавчину и стружку почти всю смену. Это я заставил работать то, что вы считали ломом! А теперь его забирают и увозят? У завода что, так много лишних денег, чтобы разбрасываться рабочим оборудованием? Или, может… Может ли такое быть, Рудольф Карлович, что кто-то решил под шумок продать его налево⁈ И не вам ли подобное должно быть известно в первую голову?

Циммерман отшатнулся. От нт негодования и внезапного испуга у него даже затряслись странно запунцовевшие щеки.

— Да ты… Да как ты смеешь со мной в этаком тоне разговаривать⁈ — взвизгнул он, явно потеряв почву под ногами.

— Прошу простить, — не снижая напора, бросил я, — но эта вопиющая бесхозяйственность в цеху…

— Это кто здесь голос подаёт! — взревел Циммерман, яростно размахивая руками так, что его кулак едва не заехал мне по лицу. — Откуда ты слова-то такие берешь — «вопиющая»⁈ И что ты вообще натворил в гимназии⁈ Дочь моя сей же час