Прошка-Паровоз - Денис Старый

Перекрыть им кислород, загнать на задворки сознания и не дать вырваться наружу. Мог, безусловно. Но зачем? Это же просто превосходно, это настоящий полет. Я жив, я молод — и так потрясающе полно ощущаю это именно сейчас, когда увидел эту девушку и на мгновение опешил.

— Ну так что? — повторила она, чуть нахмурив тонкие брови. — Что у тебя?

— У меня? — переспросил я, показательно ткнув себя пальцем в грудь. — Да, собственно, всё хорошо. Я бы даже сказал, местами изумительно.

Девушка замерла. Затем пристально, с подчеркнутым холодком окинула меня взглядом с ног до головы. Словно на заговоривший вдруг предмет мебели или на забавную, но неизвестно где и в чём вывалявшуюся дворнягу. Ощущение, хотелось бы отметить, не из приятных.

Но я не привык оставаться в долгу. Тоже посмотрел на нее. Спокойно, уверенно и самую малость оценивающе. Мадемуазель мгновенно смутилась, щеки ее зарумянились, и она явно растерялась, не зная, куда деть руки. В следующую секунду я даже подумал, не переборщил ли. Вдруг я явил ей сейчас такой сальный, прожженный взгляд, за который в приличном обществе можно было бы и по щекам схлопотать?

— Так ты, значит, пришел ко мне за освидетельствованием на грамотность? — наконец, выдавила она, стараясь вернуть голосу прежнюю строгость. — С завода? Ну да откуда еще…

Дамочка скептически осмотрела меня с ног до головы. Мда… такое себе зрелище. Я хотел отзеркалить взгляд, примерно так же ее осмотреть. Но… во время остановился. Все же девушка. И такие «осмотры» могли быть расценены, как похабщина.

— Хотелось бы заметить, что вы необычайно прозорливы, — ответил я, продолжая смущать собеседницу.

И работало это не столько за счет взгляда или уверенной манеры поведения. Главным оружием стал контраст. Слова и интонации, которые я использовал, никак не вязались с моим внешним видом. Перед ней стоял почти что босоногий мальчишка: худой, долговязый, в мешковатой одежде, угловатый и нескладный. Из тех, кто в лучшем случае должен уметь накорябать свое имя, и то с тремя ошибками. А тут — такие речевые обороты.

— И где только слов таких набрался… — тихо, скорее, сама себе, пробормотала она.

Девчонка — а для меня она была именно девчонкой, ибо личность взрослого человека внутри этого тела хоть и адаптировалась к новым реалиям, но никуда не растворилась — она взяла себя в руки. Снова нацепила маску деловитости.

Мне было изрядно забавно наблюдать за этой трансформацией. Очевидно, что она смущена и пытается спрятаться за напускной холодностью. А я откровенно упивался этой ситуацией. Ведь передо мной стояла настоящая красавица. Подколотые в причёску завитки волос то казались русыми, то отливали чернотой, глубокие карие глаза смотрели внимательно, зорко. Но румяные щечки и пухлые губы, будто у фарфоровой куклы, мешали воспринимать её взрослой, суровой учительницей.

А именно такой она и хотела казаться.

— Грамоту знаешь? — бросила барышня, резко отворачиваясь и подходя к массивному учительскому столу.

Я подошел следом, скользнув взглядом по столешнице. Там уже были аккуратно разложены принадлежности для письма. Бумага, чернильница и ручка. Тут я немного удивился, да и память парнишки тоже всколыхнулась. Качественную ручку с металлическим пером, тускло поблескивающим теперь в свете из окна, здесь могли позволить себе далеко не все. А она позволила…

Училка тут не по нужде, а по признанию? Идейная! Люблю таких. Умница, красавица, правда не комсомолка и вряд ли спортсменка. Ну да какие ее годы!

Мой взгляд заострился на ручке, лежащей на зеленом сукне. Вещь по здешним меркам дорогая, статусная. Я скользнул взглядом по перу и темному ребристому фидеру с тонкими канавками — той самой хитроумной системе, которая позволяла чернилам стекать равномерно, избавляя бумагу от клякс, а пальцы от несмываемой чернильной тени.

А ведь, если задаться целью, можно было бы даже на паровозном заводе выделить пару станков, ну и приобрести инструменты ювелира… и делать ручки. Я бы на месте руководства задумался над диверсификацией производства.

— Смею надеяться, что грамоту немного знаю, — спокойно ответил я, выдерживая её взгляд. — Но прежде чем мы перейдем к делу, могу ли я поинтересоваться вашим именем, сударыня?

Терпение у «сударыни» оказалось далеко не безграничным. Она вспыхнула, а её тонкие пальцы раздраженно барабанили по столешнице.

— Так, прекращай всё это шутовство! — резко бросила она. — Или мне Архипа позвать, чтобы вожжами тебя уму-разуму научил? И где только слов-то таких барских нахватался? Прислуживал кому образованному? Или что?

Меня эта вспышка лишь позабавила. Знал ли я местную грамоту? В своей прошлой жизни я обладал если и не каллиграфическим, то весьма уверенным, разборчивым и красивым почерком. Спасибо старой советской школе образца пятидесятых-шестидесятых годов. Нас тогда учили выводить каждую букву с нажимом и волосяной линией, а не черкать по бумаге теми нечитаемыми куриными лапами, которыми привыкла общаться молодежь моего покинутого времени. А уж приписать на конце слов твердый знак, как того требовала здешняя орфография — наука нехитрая. Справлюсь.

— Напиши своё имя! — отрезала она непререкаемым тоном школьной учительницы, так и не удосужившись представиться.

Я, конечно, и так знал, как ее зовут. Но мне хотелось сломать этот официальный лед. Вся ситуация отдавала легким абсурдом. Для нее я был просто мальчишкой, фигурой с самого дна социальной лестницы. К тому же разница в возрасте: ей девятнадцать, мне в этом теле — шестнадцать. В здешних реалиях эти три года возвышались как бетонная стена, непреодолимый барьер. Но если мы не познакомимся как люди, мне по-прежнему останется общаться только с Настей да с грубияном Игнатом.

Я неторопливо взял ручку. Металл приятно холодил пальцы. По старой мышечной привычке я потянулся к стоящей рядом открытой чернильнице и макнул в неё кончик пера.

Девушка презрительно фыркнула. На ее миловидном лице проступила торжествующая усмешка образованного человека, смотрящего на дикаря.

— Это ручка с резервуаром. Ее не нужно макать в чернильницу, — снисходительно протянула она, словно объясняя аборигену, что микроскопом не обязательно колоть орехи, у него другое назначение.

Я выдержал паузу, позволив лишней капле сорваться с пера обратно в стеклянный пузырек.

— Ну, в таком случае на этом столе вообще не должна бы стоять открытая чернильница. Разве это не логично? — произнес я совершенно ровным, рассудительным тоном.

Она осеклась. Открыла рот, чтобы выдать гневную отповедь, потом закрыла. Крыть мою логику оказалось попросту нечем.

Пользуясь ее замешательством, я опустил перо на плотную бумагу. Сначала медленно, приспосабливаясь к инструменту, вывел первую букву своего имени. Это оказалось даже приятно — перо шло по бумаге поразительно мягко, не цепляясь за волокна, напоминая по балансу и ходу хороший, дорогой «Паркер».