Прошка-Паровоз - Денис Старый

Краем глаза я заметил проходящего неподалеку мастерового Данилу. Отлично. Я специально громко, так, чтобы Данила точно услышал, ответил:

— Слушаюсь, Эраст Никитич! Прямо сейчас иду за справкой, как вы и велели!

Если что — у меня будет свидетель. Данила подтвердит, почему меня не было на рабочем месте во время утреннего смотра.

Память реципиента тем временем уже развернула в моей голове карту местности. Я направился к воротам, но у самого выхода не удержался и бросил взгляд через плечо.

Картина маслом: Эраст Никитич стоял у проходной и вполголоса, весьма напряженно, беседовал с тем самым утренним ментом — околоточным. Ой, нехорошо.

Но теперь, раз объявлено, надо идти. Я вышел за ворота. Заводская школа устроена была недалеко, минутах в десяти быстрого шага. Нужно было только пересечь парные железнодорожные пути, густо заставленные черными товарными вагонами. Впрочем, даже если бы чужая память не вела меня так четко, долго плутать бы не пришлось — звук паровозных гудков и запах угольной гари служили отличным ориентиром.

Здание школы было «красным». В народе так называли любые казенные постройки из неоштукатуренного кирпича — яркого, с характерным рыжим отливом. Под двускатной крышей, пусть и на двух этажах, вряд ли могло поместиться больше трех классов. Да и учеников, наверное, тут было негусто.

Я прикинул в уме: в нашем цеху, кроме меня и Ульяна, бегали еще четверо пацанов-учеников. Забитые, диковатые, они ни на шаг не отходили от своих мастеровых и преданно заглядывали им в рот — явно те были их единственными наставниками. Во время смены эти ребята даже не пытались как-то притереться к остальным. Понятно: догадывались, что их бы послали далеко и надолго. Общение с чужаками было привилегией «статусных» рабочих, а не пацанвы. Если посчитать по всем цехам, фабричных учеников в эту школу набралось бы от силы человек двадцать. Скорее всего, в основном здесь, в школе, протирали штаны дети самих мастеровых.

— Куды прешь? — грозно просипел на меня дед с вахты.

Ого! По своей прошлой жизни я привык, что в школах на охране обычно сидят бабушки — божьи одуванчики. Но тут путь преградил матерый седой мужик с выправкой отставного унтера. Такой, случись сейчас война, первым бы пошел в штыковую и еще дал бы фору молодым новобранцам.

— Из Главных паровозных мастерских прислали, — доложил я по-военному четко. — Велено бумагу взять о моей грамотности.

— Вон что. Так это тебе к Элеоноре Рудольфовне, — дед сурово сдвинул кустистые брови. — Но гляди в оба, малец: с ней не забалуешь! А коли обидишь учительницу, так зажму промеж колен да отхлещу вожжами по-отечески. Усёк?

Чтобы не рассмеяться в лицо этому грозному стражу храма знаний, я сделал предельно серьезную мину и почтительно кивнул. Дед махнул рукой, указывая направление.

Впрочем, заблудиться здесь было просто негде. Наверх вела единственная лестница, а внизу все двери, похожие на классные, оказались заперты на массивные висячие замки. Не учили, выходит, с утра. Только после смены или, по особому распоряжению смотрителя цеха, на пару часов до окончания отпустить могут.

Я неспешно поднимался по скрипучим деревянным ступеням, машинально отмечая про себя: могло бы заводское начальство и перилами эту небезопасную конструкцию обеспечить! Вон, вдоль стен нашего цеха куча бесхозных труб валяется — бери да вари! Ну или паяй, клепай, если сварки нет. Но это так… проснулась профессиональная привычка инженера прикидывать, что и где можно улучшить.

А на самом деле на меня вдруг накатил мандраж.

Причины-то очевидны. Если судить по местным меркам, я человек не просто образованный — я интеллектуал уровня министра промышленности Российской Империи! Да что там министр… Он, может, устройства современных станков не знает, просто организатор хороший. А вот главным советником министра по модернизации производства я бы мог стать в два счета.

Может, ну его всё? Бросить завод да рвануть в Петербург? Пробиться к министру и предложить свои гениальные услуги!

Я прямо наяву представил, как этот столичный сановник радуется появлению в его роскошном кабинете худощавого, нескладного подростка. Стою я такой — вечно голодный вид, потертый, шитый-перешитый пиджак с чужого плеча, отцовские, не по размеру большие сапоги… А министр мне с порога кидается на шею: «Ах, Проша, голубчик! Как же я тебя заждался!» — и тут же дарит мне особняк на Невском проспекте и тысячу десятин земли в придачу. Что и говорить, обязательно еще и дочку свою, красавицу, отдает замуж за меня.

Тьфу ты, понесло же от нервов! Я тряхнул головой, отгоняя дурацкий сарказм.

Я стоял перед единственной незапертой дверью на втором этаже, за которой, очевидно, и находилась та самая суровая Элеонора Рудольфовна — наверняка старая, злая, желчная тетка в очках, — и не решался постучать.

Как же себя вести? Прикидываться полным дурачком невыгодно — дураков без блата и происхождения наверх не пускают. Но и показать свой реальный ум — значит подписать себе приговор. Как я объясню, откуда у сопливого мальчишки знания, способные за полгода полностью усовершенствовать сборочный цех, чтобы он работал вдвое быстрее и качественнее? В жандармерию упекут быстрее, чем я слово «конвейер» произнесу.

Я уже занес руку для стука, как вдруг дверь резко распахнулась наружу. Я едва успел отшатнуться, чтобы не получить тяжелым дубовым полотном прямо по лбу.

В дверном проеме показалась… она.

Вот же засада! Сердце моментально ухнуло куда-то в желудок, а потом забилось с утроенной частотой. В голове образовалась вязкая каша из обрывков мыслей. Я попытался с ними бороться, но подростковые гормоны моего нового тела разом ударили в голову, как крепкое вино.

Какая там старая злая тетка! Передо мной стояла потрясающе красивая молодая женщина. И смотрела она на меня свысока — холодно, вызывающе и бесконечно высокомерно. Аж до предательской дрожи, на борьбу с которой, кажется, теперь тратились все мои силы.

Глава 17

Калуга

9 мая 1887 года

— Ну, что там у тебя? — спросила строгая прелестница подчеркнуто деловитым тоном.

Крайне странные ощущения будоражили меня в эту секунду. С одной стороны, мой взрослый, закаленный разум прекрасно понимал, какие именно физиологические процессы сейчас посетили этот молодой организм. Я буквально чувствовал этот химический коктейль из гормонов в крови. Тех самых, что обычно влекут за собой либо полный ступор, либо, напротив, такой прилив бурной фантазии, что любой самый щуплый паренёк вдруг становится неотразимым. По крайней мере, самому себе кажется таковым.

Я мог бы, и почти без труда, зажать все эти эмоции в кулак.