Прошка-Паровоз - Денис Старый

— Я вообще не хотел во всё это вмешиваться, — я со вздохом пожал плечами, отпуская его руку. — Но, знаешь… ты бы мог как-то иначе добиваться её благосклонности.

— Добиваться… чего? — Игнат тупо моргнул, запнувшись на сложном книжном слове.

— Внимания её, говорю, добиваться. Не пытайся брату своей зазнобы ребра пересчитать. Лучше цветов, что ли, с луга принеси. Воду от колодца дотащить помоги. Покажи ей, что ты мужик: что заботиться о ней можешь, а не только проблемы на пустом месте создавать, понял?

Наверное, со стороны эта картина выглядела абсурдно: я, мальчишка на вид куда младше, стою во дворе и учу жизни местного громилу-хулигана. Но мне было плевать. Пусть привыкают. Если я начну вести себя как взрослый, рассуждать здраво и по-мужски, то и отношение ко мне рано или поздно, а может даже быть, что и очень скоро, изменится.

На том и буду стоять.

Попрощавшись с мальчишками, я развернулся и зашагал обратно к крыльцу. Предстояло вернуться в дом. Точнее, в это убогое, продуваемое сквозняками жилище, которое мой мозг отказывался принимать как родной очаг. Для меня это была лишь временная база. Я уже дал себе клятву: сделаю всё возможное и невозможное, чтобы к следующей зиме моя семья жила в человеческих условиях.

В доме пахло остывшей печью. Женщины были поглощены своими вечерними хлопотами. Мать сидела за столом под тусклым светом лампы и раз за разом, с маниакальным упорством, пересчитывала тусклые медяки, сдачу с рубля. Она тихо бормотала себе под нос, прикидывая в уме сложную математику выживания: где купить муки, а где крупы, чтобы растянуть эти копейки еще хоть на несколько дней.

Настя сидела поодаль у окна. Прищурившись от нехватки света, она орудовала иглой: то ли штопала подол, то ли торопливо пришивала какие-то дешевые кружевные рюшечки к своему выходному платью. Ясно как день — девка собирается на вечернюю прогулку.

Я бросил короткий взгляд в слюдяное окно. В синих сумерках за частоколом мелькнул знакомый картуз и широкие плечи. Игнат, значит, далеко уходить не стал. Внял, что ли, моему совету? Или просто из упрямства? Так или иначе, новоявленный ухажер уже преданно маячил под нашими окнами.

Я же присел у окна, поближе к свету, и принялся разбирать отцовский инструмент, вернувшийся в мои руки. Пусть он пока ещё не мой, но одно ясно — обратно я его не отдам. Я и теперь брал его из ящика бережно, с благоговением, но по-хозяйски. Тусклый металл холодил пальцы, пах оружейным маслом и застарелой древесной пылью. Я методично, с какой-то медитативной аккуратностью превращал хаос в систему: напильники раскладывал строгим строем, от самого малого, бархатного, до крупного, драчёвого. Молотки с отполированными ладонью отца деревянными рукоятками ложились в свою нишу, гаечные ключи, которые лучше обернуть в чистую тряпицу, чтобы не разбегались, — в свою.

В самом дальнем углу деревянного ящика пальцы наткнулись на что-то чужеродное.

— А это ещё что за сюрприз? — едва слышно пробормотал я себе под нос.

Мать, возившаяся у печи, тут же обернулась, вытирая руки о передник:

— Проша, ты меня спросил о чем-то?

— Нет, матушка, это я сам с собой разговариваю, — отозвался я, не поднимая головы. — Отцовский инструмент перебираю, привыкаю.

Мать тяжело вздохнула. В её глазах, обрамленных ранними морщинками, мелькнула застарелая боль.

— Ты уж прости меня, сынок, что отдала я его тогда в залог. Сердце кровью обливалось, — голос у неё дрогнул, она подошла ближе, оперлась рукой о край стола. — Но в заводской казарме нам после смерти отца оставаться никак нельзя было. Там же пьянство кругом, двери не запрешь. Попортили бы сестру твою фабричные, да и меня там уже обижать начали… Так что вот, за инструмент мы эту развалюху и сняли. Худо тут, бедно, зато сами по себе, за дверью. А нынче, как ты ее починил, стала она крепкой.

Она помолчала, глядя на ровные ряды ключей, и добавила с теплой, грустной улыбкой:

— А батюшка твой, Царствие ему небесное, к инструменту своему относился, почитай, ласковее, чем ко мне. Пылинки сдувал. Порой, бывало, сидит вечером и прямо балакает с железяками этими, уговаривает их…

Я мысленно усмехнулся. Матери, простой женщине, этого не понять. Разговаривать с инструментом, может, и перебор, но для настоящего мастера его личный станок — это как верный боевой конь. Такого чужому наезднику не доверят — загонит. А личный ручной инструмент — это порой как любимая женщина, которую надо беречь пуще жизни. Никогда никому не позволять и пальцем тронуть, только в своих руках крепко сжимать.

Я вдруг поймал себя на мысли, что прямо сейчас, размышляя об этом, вовсю поглаживаю большим пальцем шероховатую, ребристую поверхность стального напильника. Тьфу ты, пропасть! И надо же было такому сравнению в голову прийти! Видимо, гормоны этого пубертатного тела всё-таки берут своё, подкидывая взрослому сознанию именно эти ассоциации.

Но, напильник в сторону я не отложил, продолжая машинально вести подушечками пальцев по металлической насечке.

Мой взгляд снова вернулся вглубь ящика. Глаз зацепился за пожелтевший краешек бумаги, торчащий из-под деревянной перегородки.

Я аккуратно разгрёб кучку мелких надфилей, отодвинул плотный моток странного материала, похожего на грубую ткань с наклеенным песком — местную, дореволюционную предтечу наждачной бумаги — и вытянул сложенный вдвое листок. Бумага была испачкана мазутным отпечатком пальца.

Я развернул её поближе к лампе. Почерк был торопливым, но разборчивым, с твердым нажимом.

«Господину инспектору Циммерманну. Доношу, что начальствующий в цехе Эраст Никитич Медников — злоумышляет, к тому склоняет и меня, супротив цеха нашего сборочного, брак намеренно допуская. Есть и иные злоупотребления…»

Я замер, перечитывая эти две строчки раз за разом. Дыхание на секунду перехватило.

— Матушка, — я постарался, чтобы голос звучал ровно, будто я просто интересуюсь, пока все в сборе, как бывало уже не раз. — А батюшка наш грамотный был?

Мать резко остановилась, уставившись на меня с искренним недоумением, плавно перетекающим в тревогу.

— Ты что же это, Проша? Болезнь тебе память отшибла? — Она подошла вплотную, пристально вглядываясь в мое лицо. — Так вестимо дело, что был! Ещё каким грамотеем слыл! Он же тебе сам книжки читал, а после и тебя чтению да письму обучил. Наську вон тоже буквы выводить заставлял, чтоб хоть имя своё подписать могла. Забыл, что ли⁈

Я мысленно дал себе затрещину. Опять прокол.

— Ну да… помутилось что-то в голове, запамятовал, — я виновато потер лоб, изображая усталость. —