Прошка-Паровоз - Денис Старый

Она покачала головой, но не осуждающе, а, скорее, сочувственно, и вернулась к печи, а я снова опустил глаза на записку.

Эраст Никитич… Смотритель цеха.

Ну вот если человек сука — то это всегда видно. Бывает, посмотришь на начальника мельком: вроде, нормальный же мужик. А приглядишься повнимательнее — козлина козлиной. А этот Эраст Никитич, со своей сальной физиономией и бегающими глазками, сразу всем обликом выдавал свою гнилую суть. С какого боку ни гляди, свин — он и есть свин. Эталонный пи… Эраст.

В голове, будто бы со щелчком, начали сходиться детали.

А разве не могли отца убить за то, что он собирался вынести сор из избы? За то, что не захотел участвовать в саботаже и даже решил рассказать начальству, как смотритель нарушает производственную этику?

Сомнений не было. Легко!

Скорее всего, Эраст гнал левый брак или продавал детали на сторону, а батюшка мой, человек, по всему понятно, внимательный и неглупый, что-то заприметил и это дело вскрыл. Принялся писать письмо инспектору, спрятал в ящик… и на следующий день «случайно» сорвался с лесов или попал под маховик. Несчастный случай на производстве.

Всё сходилось.

По спине пробежал неприятный, липкий холодок. Ведь в конце этой рабочей неделе на заводе я не просто починил станок. Я демонстративно, на глазах у всех, исправил брак в детали — брак, очевидно, намеренно допущенный! А потом ещё и начал расчищать отцовское рабочее место, заявляя на него права.

И Эраст Никитич видел это. И если он убил отца за то, что тот не захотел гнать брак… то что этот свиноподобный ублюдок сделает со мной, когда поймет, что я лезу в те же самые дела?

Глава 16

Калуга

8 мая 1887 года

«Меня же раздавят, как букашку, — холодно констатировал мой внутренний голос. — Смахнут и не заметят. Уж если они не побоялись взрослого мужика, моего отца, убить и вот так вот в канаву бросить…»

Ведь это было шито белыми нитками — мой отец никогда не пьянствовал, а тут лежит в канаве…

Так что теперь делать? Знакомому оперу из ФСБ позвонить? Нервная усмешка сама собой скривила губы. А может, пустить всё на самотек? Пойти на поклон к этому самому Эрасту, встроиться в его воровскую схему, стать покорным подельником и зарабатывать грязные деньги для семьи?

У меня есть такая черта: в критических ситуациях генерировать самые немыслимые, парадоксальные варианты решения. Такие, от которых на первый взгляд с души воротит. Мало ли, вдруг обнаружится, что особого отвращения к сделке с совестью я не испытываю, и этот путь на поверку окажется лучше всех других?

И тут же меня покоробило настолько, что я физически ощутил мерзкую дрожь, пробежавшую вдоль позвоночника. Злость на самого себя захлестнула с головой. Как вообще можно допускать такие мысли⁈

Даже мое «второе я» — сознание прежнего Прохора, забившееся куда-то на самые глухие задворки разума, — взбунтовалось. Мальчишка внутри меня требовал немедленной, праведной мести.

— Легко тебе возмущаться, — почти неслышно, одними губами, осадил я это призрачное сознание. — Ты-то свое уже отжил. От тебя только отголоски остались. А мне теперь эту кашу расхлебывать. И нужно как-то лавировать между этими жерновами, да еще так, чтобы Настю с матерью под удар не подставить.

Может, этот господин Буримов — знаковая фигура в городе? Вдруг он сможет чем-то помочь, если к нему обратиться? Но что я могу предложить такому влиятельному человеку взамен? Свои услуги? Или… Настю в пользование?

Тьфу ты, Господи! От этих мыслей стало еще тошнее.

Почему я в теле мальчишки⁈ Почему я не взрослый, крепкий мужик, который мог бы постоять за себя банальным, но весьма действенным в большинстве случаев способом — физически? В моем нынешнем состоянии, если у меня в руках не будет чего-то увесистого вроде лома, я даже против одного обрюзгшего Эраста не выстою. Не говоря уже о его возможных подельниках с заточками.

Итак, подобьем бабки. Выходит, что околоточный надзиратель, который меня сегодня настойчиво «предупреждал», и смотритель цеха Эраст — заодно. Какое место в этой коррупционной схеме занимает Матвей? Скорее всего, никакое. Если бы он был замешан в преступной деятельности против завода, то как минимум остановил бы меня на подлёте к деталям. Уж точно не дал бы задания расчищать тот самый станок, который явно готовился под списание не просто так. Очевидно, его вывод из строя был если не центром, то частью схемы нечестного обогащения.

Записку я сунул глубоко в карман. Матери, разумеется, ничего не сказал. Насте тоже не буду показывать. Женские переживания ни к чему хорошему не приведут: начнут только мешать, причитать и опекать на каждом шагу. Мол, туда не ходи, сюда не лезь, током убьет или спиной на топор упадешь… и так десять раз подряд.

Нет, эти предупреждения не лишены смысла, конечно, но вот как они помогут мне выбраться?

Топор ещё этот в мыслях. Я задумчиво посмотрел в темное окно. А ведь Родион Раскольников, герой Достоевского, жил где-то примерно в это же время? Или раньше? Забавно было бы почитать криминальную хронику Петербурга. Особенно статистику изменения численности старух-процентщиц.

Утро следующего дня выдалось суетливым и полным бытовых хлопот. Не только я собирался на работу. Мои женщины также работали. И сейчас мама суетилась у печи, разогревая еду.

— Сегодня без завтрака никто не уйдет, — сказала матушка.

— Когда такие роскошества были? — вздохнула сестра.

Я нахмурился — только ещё утро, а голос у неё уже усталый. Как оказалось, мать тоже работала — брала чужое белье в стирку, истирая руки в мыльной воде ради лишней копейки. Да и сестрица моя не сидела без дела. Она подрабатывала прислугой: ходила в один, судя по всему, далеко не бедствующий дом, где через день делала тяжелую генеральную уборку.

Платили Насте не всегда деньгами, чаще отдавали жалованье продуктами, но в нашем нынешнем положении это было даже к лучшему. Да и работа, по словам сестры, оказалась вполне безопасной: хозяин дома — древний, высохший старичок, давно уже не интересующийся молоденькими девушками, а хозяйка днём не бывала дома, вела уроки в женской гимназии.

Получалось, что до вчерашнего дня единственным, кто в семье почти ничего не зарабатывал, был я. Ну уж нет. Теперь всё изменится — да и уже изменилось.

Утренний воздух был зябким. Я влился в густую, серую толпу мастеровых, стекающуюся к заводским воротам под протяжный, низкий рев