Прошка-Паровоз - Денис Старый

Арифметика боя была беспощадной. С таким зверем нельзя развязывать целое сражение. Он просто перемелет меня массой. Один, максимум два пропущенных удара — и моя прыть закончится, а вместе с ней, возможно, и здоровье.

В этот миг я остро, чуть ли не физически прочувствовал свой облик и свою досаду: мне жизненно необходимо в кратчайшие сроки привести свое новое тело в соответствие с характером и опытом. Диссонанс был чудовищным. Да, в росте я практически не уступал этому шкафу, мы смотрели друг другу в глаза. Но ведь я теперь сущий дрыщ — кости да сухожилия. Мой закаленный разум оказался заперт в сосуде, не готовом к такой войне.

Я чуть согнул колени, перенося вес на носки, и медленно поднял кулаки. Нужно было решать всё быстро.

Он тяжело шагнул вперёд. Я сделал несколько плавных, скользящих шагов навстречу, сокращая дистанцию. В эти секунды я быстро, словно листая картотеку, «постучался» в сознание своего реципиента: есть ли тут, на этой улице, в этом времени, какие-то особые ритуалы перед боем? Обязательные фразы, кодексы чести местных гладиаторов? Память тела молчала. Ничего такого, что нужно было бы неукоснительно соблюсти, не нашлось. Улица признавала только один закон — закон силы.

Мой противник растянул губы в самоуверенной ухмылке. В его голове бой уже закончился, он мысленно праздновал легкую победу над щуплым парнем. Вальяжно, даже лениво он потянул свою широкую ладонь к лацкану моего свисающего с плеч пиджака, явно намереваясь сгрести меня в охапку да швырнуть на землю.

Я не стал бить классическим кулаком. Чуть выдвинув вперед фаланги пальцев, сжав их до едва слышного хруста в монолитный камень, я на скачке пробил короткий, сухой удар снизу вверх. Точно в солнечное сплетение.

— Ху-ух! — бью на выдохе, всю мне доступную силу вкладываю в этот удар.

Из лёгких «предводителя местного дворянства» с сиплым свистом мгновенно вышибло весь воздух. Не давая ему даже осознать шок, я текучим движением перехватил его протянутую руку. Жесткий залом, рычаг на кисть, скручивание. Биомеханика сработала безупречно: чтобы спасти сустав от неминуемого перелома, тело того, кто явно до этой секунды считал себя богатырем, подчинилось физике и рухнуло вниз.

Колени с чавканьем погрузились в дорожную грязь.

— Ах! — единым, сдавленным выдохом разнеслось по темному двору. Коллективное удивление стайки прозвучало как лопнувшая струна.

Мой соперник стоял на коленях. Он судорожно, как выброшенная на берег рыба, хватал ртом воздух. Глаза его вытаращились — страшнее физической боли было то, что он видел.

Вот она, пыль дорожная, совсем близко.

Он оказался на коленях. Повержен за секунду. Сам того не желая и не успев ничего понять. Я увидел, как заблестели его глаза. В них стремительно скапливалась влага — еще мгновение, и этот здоровенный лоб разревется в голос от жгучей, невыносимой обиды.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он потом сиганул в речку с камнем на шее, так что, выждав лишь только полсекунды, я отпустил его вывернутую кисть и процедил негромко, но так, чтобы слышал каждый:

— Как и уговаривались…

Я На этом я неспешно, не спуская, однако, с них глаз, отошел на пару шагов назад, к своим ящикам.

Пацанская братва оцепенела. Они смотрели не столько на меня, сколько на своего рухнувшего идола. Вожак еще несколько секунд тяжело стоял на коленях, переваривая унижение, а затем, словно ошпаренный кипятком, резко подскочил на ноги. Лицо перекошено, грудь ходит ходуном от нехватки кислорода, кулаки сжаты до побеления костяшек. Он был готов, забыв про всё, в слепой ярости ринуться в бой.

Страшная жажда сверкнула в его глазах: добить меня, растоптать. Уничтожить.

— Уговор! — спокойный, но лязгнувший металлом голос разрезал ночной воздух. Я не напирал, лишь с уверенностью победителя напомнил о ставках, которые мы зафиксировали перед этой короткой схваткой.

Бугай замер, будто напоровшись грудью на невидимое копье. Вся его ярость вмиг потухла. Он посмотрел на меня почти молящими глазами. Это подтвердило мою догадку: «слово пацана» в этом суровом микромире стоило очень дорого.

— Я не могу… не могу быть твоим слугой, — выдавил он, и в голосе этого взрослого на вид парня вдруг прорезались интонации растерявшегося, глубоко несчастного ребенка.

— Да ты так не беспокойся, — усмехнулся я, чуть смягчая прессинг. — Я же не собираюсь поступать с тобой так, как ты бы, не задумываясь, поступил со мной. Мои портки тебе стирать не придется, а зад свой я подтираю пока самостоятельно.

Сдавленные смешки раздались в толпе ребят. Не безусловное у него тут подчинение. Или мальчишки посчитали, что «Акела промахнулся», что теперь начинается пора другого вожака? Как это по-первобытному.

Вместе с тем я четко обозначил границу, дав ему понять, какая участь его могла бы ждать, захоти я втоптать его в грязь по-настоящему. Пойди он на попятную — потерял бы лицо навсегда. Было видно, что парень не из робкого десятка и отступать не привык, а нарушение данного при всех слова превратило бы его в абсолютного изгоя в этом самом «дворянском собрании».

— Ссор с вами я не ищу, — я говорил ровно, вколачивая каждое слово в умы слушателей. — Думаю, дела у нас с вами еще найдутся, общие. Может, и не на один рубль. А нынче… — я перевел жесткий взгляд на побежденного. — Бери-ка мои ящики. И неси к моему дому. Где я живу — ты знаешь, позавчера терлись там.

Затем я обвел тяжелым, изучающим взглядом всю замершую братву. В глазах пацанов плескалось щемящее недоумение. Нужно было закрепить успех прямо сейчас. Вбить гвоздь до шляпки.

— Ну что? Есть еще кто-то, кто хочет выйти против меня? Условия те же — становитесь моими слугами. Только с нуля. Вдруг мне и впрямь понадобится кому-то портянки и портки доверить стирать? — я выдержал паузу.

Стая молчала. Пацаны затравленно переглядывались, пряча глаза друг от друга. Смельчака не нашлось. Может, кто-то и хотел бы проверить свою молодецкую удаль, но уж больно страшный трофей стоял на кону.

Я развернулся и пошел домой. Шел уверенно, расправив плечи, как воин-триумфатор. Впереди лежала темная улица, а позади меня, словно почетный эскорт, бесшумным шлейфом тянулась пацанва. И совсем рядом, чуть за моей спиной, тяжело кряхтел и пыхтел, но покорно тащил громоздкие деревянные ящики с инструментом поверженный вожак.

Наверное, нечто подобное испытывали римские полководцы, вступая в Вечный город с победными знаменами. Я шел, чеканя шаг, и мне стоило огромных усилий удерживать лицо