Прошка-Паровоз - Денис Старый

заслуживала всяческих похвал. Мясо таяло во рту, пропитанное густым бульоном, а картошка, томленая в настоящей русской печи, рассыпалась на языке. У этой еды оказался невероятно яркий, насыщенный вкус с едва уловимой ноткой древесного дымка. Может быть, когда-то давно я и пробовал нечто подобное в дорогих фермерских ресторанах и даже оценил, но сейчас, для этого голодного мальчишеского тела, каждая ложка была чистым гастрономическим экстазом.

Мать с сестрой, глядя на мой зверский аппетит, заметно расслабились. Женщины хлопотали у стола, то и дело перекидываясь шутками, и со стороны казалось, что они не мать с дочерью, а две закадычные подруги. Порой в их разговоре проскальзывали такие ядреные, простонародные словечки и намеки, от которых мне, как юнцу, полагалось бы густо покраснеть и уткнуться носом в тарелку.

С улицы же, сквозь толстые доски двери, то и дело доносился приглушенный гомон, а потом кто-то от всей души засвистел. Там своя жизнь, пристраститься к которой хотела часть моего сознания, того, кого сейчас и звали на дворовую вольницу.

— Прошка! А Прошка! — надрывался чей-то звонкий, ломающийся голос.

Настя, подперев щеку кулаком, лукаво сверкнула глазами в мою сторону:

— Ишь ты… А я смотрю, братец, ты уличным-то теперь не «засохшая коровья лепешка», а цельный «Прошка». Гляди-ка, с такими замашками скоро и Прохором станешь, — усмехнулась она.

И тут же, словно невидимый режиссер за дверью подслушал ее слова, с крыльца донесся новый, более басовитый оклик:

— Про-охор! Выходи давай!

Я медленно, со смаком облизал ложку, положил ее на стол и, откинувшись на деревянную спинку скамьи, криво ухмыльнулся:

— Вот так, сестренка, это и делается. Глядишь, не только Прохором Ивановичем стану, а еще и «Его Сиятельством» величать будут.

— Ага, держи карман пошире, сиятельство! — прыснула со смеху Настя, махнув на меня полотенцем.

Я тяжело поднялся из-за стола. Привычка взрослого, независимого человека сработала быстрее, чем память реципиента: я даже не подумал о том, что в патриархальной семье малой должен просить у старших дозволения покинуть трапезу. Просто молча развернулся и направился к выходу.

Или не нужно просить? Я же мужчина в доме, принес рубль… Я, так выходит, теперь глава семьи. Кстати… а не мне ли стоит указывать сестре? Хоть она и старшая. А то мама моя насоветует…

Поразмыслив так, я решительно направился к выходу. Мать, замерев с ухватом в руках, проводила меня ошарашенным взглядом.

— Глянь-ка на него, Настя… Он меня уже и в грош не ставит, — растерянно пробормотала она. — Иной раз, бывало, раз десять пискнет, чтоб из-за стола-то вылезти разрешили, а нынче-то — вона как вышагивает, как барин.

— Сплюнь, матушка, да перекрестись! — осадила ее сестра, провожая меня задумчивым взглядом. — Если и дальше так дело пойдет, то только одно может значить — настоящий мужик у нас в доме, наконец, появился. Заживем!

— Ну да, заживем… — скептически вздохнула мать, принимаясь собирать пустые плошки.

Я же не стал вмешиваться в их разговор, вполне довольный тем, что услышал, а толкнул тяжелую дверь и шагнул в прохладные сумерки двора.

Свежий вечерний воздух мгновенно выстудил запахи печного дыма и еды. Неподалеку от крыльца, переминаясь с ноги на ногу и соревнуясь в меткости плевков сквозь зубы, отиралась стайка местных подростков.

Чуть в стороне, нахохлившись и спрятав руки в карманы безразмерных порток, хмуро стоял Игнат — местный «предводитель дворянства» и по совместительству гроза улицы. Когда я спустился по ступеням, Игнат вскинул голову. В свете далекого фонаря отчетливо была видна промелькнувшая в его глазах тень страха. Он явно напрягся, ожидая, что я продолжу утреннее унижение перед его же свитой. Но пацанское слово — оно и в девятнадцатом веке пацанское слово. Договор есть договор.

— Ну че, Прохор, пошли гулять? Девок за околицей щупать! — с напускной бравадой предложил один из парней, самый щуплый и самый горластый в компании.

Предложение прозвучало забавно. Мой внутренний взрослый мужик лишь мысленно хмыкнул: надо же, какие тут развлечения. Давненько я не проводил время таким вот интересным образом. Щупать девок… Черт побери, как же заманчиво! Но…

— Не сегодня, пацаны, — я искренне и с легким сожалением развел руками. — Завтра с утра на смену, на завод. Выспаться надо, иначе мастер шкуру спустит.

Горластый подросток осекся, удивленно заморгал, а потом недоверчиво сощурился, словно я сказал нечто совершенно несусветное:

— Ну… как знаешь. Только это… А с чего это ты нас каким-то чудным словом назвал? «Пацаны»… Это кто такие? Ты чего, жид, что ли, по-ихнему ругаться?

Я мысленно чертыхнулся. Ну конечно. Девятнадцатый век на дворе. Слово «пацан» еще не вошло в обиход, для них привычнее «мальцы», «ребята» или «парни». Прокололся на ровном месте.

Теперь надо б как-то выкрутиться. А тут ещё оказалось, что это не просто незнакомое слово.

— «Пацан» по-ихнему — это маленький хер, — вдруг блеснул познаниями в идише самый щуплый и мелкий парнишка в этой дворовой банде. — Среди нас таких нет. Хошь покажу?

Я едва не поперхнулся. Ну да, кому, как не самому младшему в стае, знать такие специфические подробности!

— Нет, избавь меня от такого зрелища. Это… другое слово совсем.

И тут же, хотя меня обвинили в серьёзном оскорблении, я едва сдержал кривую усмешку. Сказать бы об этом бритоголовым «пацанам» из того будущего, из лихих девяностых! Интересно, они бы перестали гордо называть себя пацанами, если бы узнали перевод? Вряд ли кому-то из авторитетов захотелось бы, чтобы его, хоть бы даже и в молодости, величали «маленьким членом».

Однако ситуацию требовалось как-то загладить, и я перевел взгляд на Игната. Рослый вожак явно чего-то ждал, переминался с ноги на ногу. Ну, вот и сделаю ему подарочек.

— Игнат, — спокойно произнес я, подходя к нему почти вплотную. — Освобождаю тебя от уговора. Не нужно быть моим слугой. Но взамен — ты забываешь дорогу к моим нервам и больше ко мне не цепляешься. Оставим всё в прошлом. По рукам?

Я еще не успел договорить и сделать последний шаг, как он с явным облегчением и радостью выкинул вперед тяжелую ладонь. Договор есть договор. Слово было сказано, и отменять его нельзя. Мы крепко пожали друг другу руки.

В этот момент Игнат всё-таки подался вперед и, так что я было подумал — неужто и этого недостаточно? Но тот, нервно оглянувшись на свою свиту, зашептал:

— А… Настя обо мне что-нибудь спрашивала?

Губы у него предательски дрожали, а вид был до того жалким и смущенным, что я искренне удивился. Вот оно что! Теперь всё понятно. Представляю, какие бури сейчас бушуют в душе этого переростка.