Пустой II. Книга 2 - Артемий Скабер

Слушал и смотрел на его лицо. Улыбался он только ртом, а взгляд держал ровно. Раньше у него так не выходило. Всё, что варилось внутри, тут же лезло наружу. Сейчас под ухмылкой лежало что-то спокойное и тяжёлое, и оно никуда не торопилось.

— Стало только хуже, когда я решил им отвечать, — продолжил он. — Один из них ставил эту… опору. Вколачивал меня в землю, я даже шагнуть не успевал. Второй добавлял палки в своих руках тяжести. Бьют, а ты как в стену вмёрз, так ещё и эта стена бьёт в ответ.

— А потом? — подал голос Варис, ровно, не поднимая глаз.

— А потом им стало скучно просто меня валять. — Тавр провёл языком по разбитой губе. — Игру придумали. Кто что Листу за один удар сломает. Один говорит — палец. Бьёт. Ломает. Другой — ребро справа. Третий — нос. И смеются. По очереди. Я из этой палаты не вылезал. Каждое утро меня сюда вели, к обеду чинили, а к вечеру — обратно.

У дальней койки вдруг замерла Мейна, так что миска в ее руках так и осталась висеть в воздухе, когда она всё это услышала.

— В жизни меня так не ломали, — произнес Тавр, и голос его стал совсем глухим. — Даже отец с братьями на охоте так не делали…

— Много? — уточнил я.

— На восьмом сбился.

В повисшей тишине Тавр принялся мять уцелевшими пальцами жесткий край одеяла, медленно разглаживая складку, чтобы потом просто выпустить ткань из рук.

— А знаешь, что во всем этом самое смешное, — вдруг хмыкнул он, срываясь на какой-то темный гортанный шепот. — К третьему дню я вообще напрочь забыл про ребра, потому что считал только то, сорвется ли с моих губ слово «хватит» или я всё же удержусь. Понимаешь, когда лежишь там, пока тебя уверенно месят в кровавую кашу, а внутри бьется только одна мысль о том, что просить о пощаде нельзя, причем не ради этих ублюдков, а исключительно ради самого себя.

Он ненадолго смолк, видимо, мысленно взвешивая, стоит ли ему вообще вываливать всё это мне дальше.

— Был там один здоровенный такой парень на второй ступени Ростка, — продолжил он, видно, что слова эти давались ему тяжело. — У него забава такая была, когда он сначала намертво вдавливал меня техникой прямо в грунт, а потом начинал крошить ту самую руку, которую тебе только вчера срастили. И так раз за разом по кругу в одно и то же место… Лежу я как-то раз, пока эта самая рука просто полыхает огнем, а перед глазами плавает черная муть, и четко понимаю, что это предел и сейчас я точно заскулю. Я ведь тогда уже и рот для этого открыл, а потом…

Он сглотнул.

— Вспомнил, как мать принесли на двух досках и в трёх кусках. Подумал — она-то о пощаде не просила. Некого было просить. Ну я челюсти и стиснул. С тех пор не разжимал.

В палате на пульсацию никто не выдохнул.

— Ты наконец понял, — сухо обронил Варис, и в его словах не было насмешки, одна констатация. — Месяц тебе объясняли. Эстер, Рейланд, Бранн и никакого результата. А тут за неделю палкой вбили.

— Зато намертво, — отозвался Тавр без обиды.

Одр на кровати чуть дёрнулся.

— Ты перестал держать, — выдал он в воздух, негромко, ни на кого не глядя. — Теперь держит тебя.

Тавр вскинулся было, и уже открыл рот, но замер. Желвак под скулой дёрнулся, и он промолчал. Я смотрел на него и складывал. Голос тот же, привычный, громкий. А человек под ним теперь другой. Тавр всю жизнь боялся одного — умереть смертью охотника, как его мать. Боялся и прятался за упрямство сына дружины, за громкость, за «я должен выдержать». Упрямство из него выбили палкой. А страх он перерос не криком, а тем самым молчанием в нужный миг, которого у него раньше не водилось. На прорыве к Ростку он сорвался, потому что давил. Теперь, кажется, понял разницу между «удержать» и «продавить».

В груди у меня шевельнулся знакомый укол. Меня в деревне ломали так же. Не сразу, а по куску, год за годом, пока не осталось ничего, что могло бы реагировать на чужую жестокость. Тавра ломали быстрее и грубее. Но дорога была одна.

— Ты теперь умнее и опытнее, чем до этого, — кивнул ему.

Тавр зыркнул на меня с обидой, не сразу поняв, что я имел в виду.

— От тебя это, считай, награда, — улыбнулся не только глазами сын дружины. — Сочту за комплимент.

Одр лежал и смотрел в потолок. Длинный, худой, с расслабленными плечами, и шрам от уха к шее в сером свете казался темнее, чем был.

— А ты? — повернулся я ему. — Как там Внешние Загоны?

Он чуть пожал плечом. Помолчал, будто прикидывая, сколько слов на это потратить.

— Помогал, — произнёс он наконец. — Было больно. Один раз умер. Меня вернули пилюлей. Руку почти оторвали, но пришили. Ещё один раз меня закрыли в клетке с иглоспином.

И замолчал, словно перечислил, что покупал на рынке. Тавр приподнялся на здоровом локте, и колодка на стопе глухо стукнула о деревянный край койки.

— Он мёртв? — спросил он. — Иглоспин?

Одр хмыкнул — коротко и без веселья.

— Жив, конечно. Это я тогда почти умер… Сильный оказался, не справился. Ну ничего.

В палате на две пульсации не раздалось ни звука, только тонкий сип из перебитой груди кого-то на дальней койке. Я зацепился за то что он сказал. «Умер, но вернули пилюлей». Пилюля, которой возвращают того, кто умер, должна стоит дорого. Очень дорого. Кто потратит такое на Листа, отправленного на грязную работу за вклады? Не из доброты же. Значит, Одр зачем-то нужен или кому-то дорог. А сам он рассказывает про собственную смерть так ровно, что под кожей у меня прошёл холодок.

С ним по-прежнему ничего не понятно. Я сложил это рядом со своими старыми наблюдениями. Видит глифы, которых не видят другие. Двигается так, что удар уходит в пустоту. Прячется за маской бормочущего безумца, которой никто не верит до конца, кроме тех, кто