Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Первый раз вижу перед собой деву, которая столь сильна, сколь и красива, – улыбнулся он. – Если б знал, что такие бывают на свете, сразу бы посватался.

Торвейг покраснела. Ее нечасто называли красивой.

– Хотя у тебя, конечно, есть жених, верно? Доблестный воин, до которого такому, как я, вовеки не дотянуться. Угадал?

– Нет, – мотнула головой Торвейг. – Нет никого.

Хакон просиял.

Ночью Торвейг проснулась от страшной боли, голову будто сжимало раскаленным обручем. В горле мгновенно пересохло. Берсерка хотела позвать Рансу, но распухший язык ей не повиновался. Впрочем, маленькая финка, свернувшаяся калачиком под боком подруги, проснулась сама, осторожно положила ладонь на лоб Торвейг.

– Голова… – прохрипела берсерка. Перед глазами у нее замелькали круги, все тело свело судорогой.

Рансу метнулась за водой. Пить Торвейг не могла, кружка стучала о зубы, вода выливалась из полуоткрытого рта. Берсерка резко перекатилась на правый бок, потом обратно, рывком села, затрясла головой. Все движения были дерганые, судорожные, страшные. Финка поняла: это зверь рвется наружу. Медведица, ошалевшая от многодневного плавания, хочет воплотиться, борется с человеческим разумом, забирает власть над телом.

Напуганная коза громко заблеяла, забила копытами по деревянной обшивке судна.

– Держись, Торвейг, – зашептала финка, растирая руки Торвейг. Голова подруги горела, как те угли, а ладони были ледяные. – Иди сюда, смотри на меня…

Торвейг промычала что-то нечленораздельное, на краткий миг Рансу померещилось, что тело подруги обрастает медвежьей шерстью.

– Торвейг, Торвейг! Тебе нельзя сейчас превращаться! Ты здесь, ты человек!

В темноте глаза Торвейг смотрелись двумя черными провалами на бледном лице, по которому градом катился пот. Финка то бросалась прикладывать ко лбу подруги мокрую тряпку, то прижимала ее к полу, то хватала за руки. И все время говорила, говорила, заклинала, призывала. Будто голосом прокладывала для Торвейг путь, не давая ее сознанию погаснуть. Будто подкладывала веток в костер, разведенный на лесной опушке морозной зимней ночью. Рансу откуда-то знала, что стоит ей замолчать – и зверь победит. Пока звучит ее голос и Торвейг его слушает, она остается человеком. Рансу помнила истории об оборотнях, что не смогли вернуться обратно и навсегда остались в звериных шкурах, утеряв человеческий разум. Финке было страшно, но пока она держалась и держала Торвейг.

Рассвет наступил неожиданно. Торвейг перестала биться, легла на одеяло, покойно сложила руки на груди. Лицо ее было измученным, серым. Рансу потянулась было за гребнем, чтобы расчесать сбившиеся волосы подруги, но, не довершив движения, сама провалилась в сон.

После, ворочая тяжелым веслом, Торвейг недовольно хмурила густые брови.

– Рансу, – тихонько сказала она. – Еще одну такую ночь я не перенесу. Что мне делать?

Финка наклонилась перекусить нитку – она штопала рубашку, – потом выпрямилась, вздохнула.

– Я никогда не встречала подобных тебе… оборотниц. Но… возможно… если ты расстанешься с девичеством…

– Чего?! – Торвейг подпрыгнула как ошпаренная. – Что ты мелешь?!

Зеленоватые глаза Рансу смотрели, как всегда, безмятежно.

– Я не знаю. Но я знаю, что когда ты станешь женщиной, ты будешь сильнее. И сумеешь одолеть зверя в себе, подчинить его.

Торвейг задохнулась от возмущения и не нашлась с ответом. Несколько часов они шли на веслах, и берсерка вкладывала в греблю все силы.

Следующая ночь была хуже. Как только багровый край солнца скрылся за горизонтом, Торвейг потеряла покой и утратила способность к человеческой речи. Поспешно уведенная Рансу с палубы берсерка принялась биться головой о стену. Финка сунулась было оттаскивать, но была отброшена, в сторону, покатилась по полу.

Внезапно тяжелый полог, прикрывавший вход, отдернули решительной рукой. Кривой Олаф воззрился на растрепаную Торвейг своим единственным глазом.

– Что тут у вас? Ума лишились?

Торвейг с рычанием кинулась на него, оскалила зубы. В уголках губ у нее вскипела пена. Девушка и впрямь походила на сумасшедшую. Олаф схватил ее за руки, не давая вцепиться в себя, отшвырнул. Торвейг откинула голову назад и захрипела.

– Да что с ней такое?!

– Плохо… – Рансу растирала ушибленный локоть.

Берсерка больше ни на кого не бросалась, но зато попыталась расцарапать себе лицо. Рансу схватила ее за одну руку, Олаф за другую. Воин сдернул с себя пояс, выкрутил руки Торвейг и связал их за спиной. Она ударила его лбом в переносицу.

– Торвейг, Торвейг! – напевно заговорила Рансу, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Иди сюда. Иди домой, Торвейг, дочь Рагнара…

Кое-как дотянули до рассвета. Торвейг временами билась и рычала, Олаф удерживал ее с величайшим трудом. Ему, бывалому воину, теперь верилось, что эта рыжая – берсерка.

В ней билась страшная, темная, неведомая сила. Сказать Эйольву? Слово морского конунга было законом на этом драккаре. Олаф давно ходил с ним и не раз был свидетелем жестоких расправ с непокорными. У Эйольва был крутой нрав, ему не перечили. А еще морской конунг пуще огня боялся всякого колдовства. Нет, не боялся – ненавидел. Раз обмолвился, что черная ворожба свела в могилу его отца.

В неверном утреннем свете Олаф смотрел на двух юных девчонок, одинаково бледных и измученных. Сам он тоже выглядел не лучше. Нет, Эйольву он не скажет. С вождя станется приказать выкинуть обеих за борт.

– Рансу… – Торвейг заговорила ближе к полудню. – А как мне… с кем мне…

Финка склонила голову к плечу.

– Тут надо выбрать. Чтобы не пожалеть потом.

– О чем?

– Ну… – Рансу вздохнула, – вспомни своих братьев. Близнецы – а какие разные.

– Думаешь, я их когда забывала? – буркнула Торвейг. – Рансу, я согласна. Я больше не вынесу.

– Олаф помогал мне, – тихо сказала финка. – Он хороший человек.

– Этот старик? – фыркнула Торвейг. – Да у него борода наполовину седая. И глаза нет!

– А тебе самой кто-то глянулся?

– Может, и глянулся. – Берсерка покосилась на зеленоглазого Хакона.

– Хорошо. – Финка не стала спорить. – Но я бы выбрала Олафа.

– Вот и забирай его себе, не жалко!

Хакон быстро уразумел, для чего Торвейг зовет его ночью, довольно заулыбался. С видом победителя обвел взглядом остальных мужчин. Что ж, в себе Хакон был уверен, девки ему никогда не отказывали. Собой пригож, посулы расточать да речи медовые говорить мастак. Вот и эта дикарка сама пришла!

Рансу-финка вытащила свое одеяло на палубу, принялась укладываться. С Торвейг они больше не разговаривали, и от этого Рансу было не по себе. Ей не нравился Хакон с его зелеными глазами и веселой улыбкой. Нет, финка не чуяла в нем лютой злобы, но и доверять такому поостереглась бы. И тогда Рансу сделала то, что, по ее мнению, положено было делать фюльгю-хранительнице: не сводила с Хакона глаз. Когда он принялся что-то горячо втолковывать верзиле Ульфу да хлопать его по плечу, Рансу накрылась с головой одеялом, а потом незаметно выскользнула. Палубные