Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Врешь ты, как всегда, – гудел Ульф, – будто не помнишь, как она в первую ночь этих ринула.

– Кого ринула – а меня приветит, – заявил Хакон. – Не веришь, так приходи, сам увидишь. Только уж тогда чаша моя!

Чашу эту Рансу видела. Тяжелая, серебряная, отделанная янтарем и бирюзой. Ульф всегда пил из нее и неизменно повторял, что добыл вещицу на службе у гардского конунга Валдамара, когда на греков ходили.

– Если же нет, ты, Хакон, наполнишь мне эту чашу чистым серебром до краев!

– Согласен!

Ударили по рукам.

Поговорить с Торвейг все же придется. Финка неслышно отступила в сгустившуюся тьму.

– Скажи, Торвейг. – Подруга неожиданно возникла на пороге. – А ребенка ты хочешь?

– Ребенка? – Берсерка не донесла руку с гребнем до волос. – Какого еще ребенка?!

– Какие случаются иногда… когда мужчина берет женщину.

– Я… не думала, нет, наверное. Конечно нет!

Рансу подбросила на ладони маленький узелок.

– Тогда держи. Сейчас согреем воды, заваришь. А это для Хакона – ну, чтобы у него все получилось.

– Зачем? – подозрительно спросила Торвейг.

– Чтобы тебя от женской обиды уберечь, – серьезно сказала финка. – Ты же хочешь, чтобы все прошло как надо?

Второй сверточек перекочевал в руку Торвейг.

– Смотри не перепутай только!

– Да уж не перепутаю!

Подруга принюхивалась к обоим мешочкам. Все же Рансу травница, которую не вдруг сыщещь. От любой хвори у нее есть снадобье! И… не от хвори тоже.

Торвейг расплела косы. Так ли ей хотелось расстаться с девичеством? Дочь Рагнара и не думала о таком. Знала, конечно, как все случается, дважды подглядывала за скотницей, про которую все знали, что она не откажет. Увиденное не впечатлило: почти не отличается от случки коз или, там, овец. Но это рабыня, что с нее взять. У ярловой дочери, уж конечно, будет по-другому.

Торвейг сжала зубы и заставила себя улыбнуться Хакону. Почему Рансу он не люб? Вон красивый какой, не сравнить с угрюмым Олафом, что вечно смотрит исподлобья своим единственным глазом.

Хакон уселся рядом, обнял Торвейг за плечи. Ну да, девчонка боится, он же станет ее первым мужчиной. Ишь, как напряглась. Все они одинаковые, даже эта, воительница.

Сейчас он скажет, какая Торвейг красивая. Какие чудесные у нее волосы, какая белая кожа… далеко не белая, конечно, но такое все девки любят слушать. Потом скажет про губы. Что они нежные и… сладкие, пожалуй. Да, точно. Потом она разденется… Ульф как раз должен подоспеть.

– Выпей это. – Торвейг протянула ему кружку. Пахло травами.

– Что это? Уж не отрава ли? – усмехнулся Хакон. – А впрочем, из твоих белых рук я готов принять даже смертельный отвар.

Торвейг отмякла, улыбнулась. Тоже сделала большой глоток.

Это началось, едва Хакон осушил кружку. В животе закрутило и забурлило так, что услышали, поди, на палубе. Парень схватился за пояс, резво вскочил и быстро-быстро попятился наружу.

Когда растерянная Торвейг выбралась наверх, Хакона не было. Хохочущий Ульф пояснил, куда он подевался, потом показал жестом. Торвейг зло сплюнула себе под ноги.

Хакон еще не раз вспомнит эту ночь: он с трудом добежал до отхожего места, чуть не замарав хорошие крашеные порты. И бегал туда еще раз шесть или семь под гогот товарищей.

Торвейг потом тоже смеялась, прямо до слез, а финка смирно сидела за дверью, готовая бежать на помощь, если подруга вновь забьется в припадке. Боги были милостивы к ним – Торвейг спокойно проспала почти до рассвета, а метаться начала, когда край неба уже окрасился золотом солнечных лучей.

– Рансу, а это не страшно? Когда становишься женщиной? – Берсерка снова выглядела измученной и бледной. Они снова шли на веслах, и Торвейг все тяжелее толкала отполированную многими ладонями рукоять. Будто вторая звериная природа отнимала силы. Надолго ли ее хватит?

– Ты вчера ждала Хакона. – Финка спрятала улыбку. – Страшно было?

– Да, – помедлив, призналась Торвейг. – Очень. Это ведь глупо, правда? Та же Мерет легко… м-м-м… сделала это множество раз. А я сильнее! Я не должна бояться!

– Тебе совсем не обязательно, Торвейг. – Финка легко коснулась ее руки. – Мы что-нибудь придумаем. Только ты продержись еще немного, не сдавайся!

– Я, Рансу, чувствую… как будто становлюсь меньше, слабее. Знаешь, как ледник истаивает на солнце. И это еще страшнее.

Закусив губу, Торвейг решительно тряхнула головой.

– Я сегодня пойду к Олафу. Только ты пойдешь со мной.

Рансу кивнула. Хороши же они будут, как заявятся… как еще поведет себя Олаф?

Олаф Олафссон, прозванный Кривым, удивился безмерно. Он не больно обрадовался, когда Эйольв приволок на драккар двух девок, предвидя ссоры и драки из-за женщин. Но Торвейг сумела оборонить себя и подругу, а в бою проявила себя не с худшей стороны. Да и вождю виднее, что делать. И вот теперь эта гордая валькирия, рыжая дикарка, с которой по ночам творится неведомо что, опозорила Хакона (ну, этому поделом) и, вероятно, хочет проделать то же самое с ним, Олафом.

– Ты в море зачем шла? – хмуро вопросил он. – Забавляться да шутки строить?

– А где ты потерял глаз?

– Выбило стрелой… – Олаф рассеянно потер шрам под повязкой. – Давно еще.

– Я правда… – Торвейг набрала воздуха в грудь. – Я правда хочу, чтобы ты был со мной. Сейчас.

– Так. – Олаф сел на корточки, глянул на нее снизу вверх. – Что вдруг тебе взбрело в голову?

Рансу-финка неслышно отступила в тень. Пламя свечи в руке Торвейг дрожало, выхватывая из тьмы то ее лицо, то руку, судорожно комкающую на груди плащ, то длинные, битые сединой волосы Олафа, связанные в косицу. Финка закрыла глаза, прислонилась к дощатой перегородке и растворилась в ночи. Она будет рядом, если Торвейг понадобится помощь. Тонкие пальцы Рансу сомкнулись на рукояти костяного ножа.

– Язык проглотила? – Олаф нахмурился, чувствуя себя дураком. – Или онемела от моей волшебной красоты?

– Так, да, – прошептала Торвейг, разжимая пальцы. Плотная шерстяная ткань соскользнула на пол. Под плащом на девушке ничего не было.

– Добро. – Олаф усмехнулся. Похоже, не шутит. Сумасшедшая девка почему-то решила отдать себя ему, от таких подношений не отказываются.

Торвейг выронила свечу, сама закинула руки на плечи Олафу, неумело и быстро, боясь передумать, накрыла его губы своими, вздрогнула, когда он всем телом прижался к ней, вдохнула чужой, незнакомый запах. Ощутила его напряжение, глухо вскрикнула, когда викинг смял в ладони ее грудь, сдавленно застонала, лишь только Олаф коснулся живота. Его хватка ослабла, и Торвейг разрыдалась.

Да что такое творится?! Олаф разозлился по-настоящему. Передумала? Тогда зачем звала?

Взглянув на распухшее от слез лицо Торвейг – удивительно, но единственный