Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Хрен их знает, – буркнул Эйольв. – Принесло откуда-то. Или видели, как мы тех купцов пощипали…

Вождь был спокоен, не раз и не два ему приходилось принимать бой на своем драккаре. Милостью Одноглазого, отобьются. Чужой корабль ощетинился поднятыми веслами, но дотянуться до «Льва волн» они пока не могли.

Торвейг протолкнулась к самому борту, без особой натуги раздвинув плотные ряды воинов Эйольва. Копна рыжих волос, топор в руках, безумные глаза. Ни стеганой куртки, ни шлема девушка не надела. Олаф протянул было руку – удержать, только где ему! Торвейг оттолкнулась от скамьи и вскочила на борт. Растянула рот в сумасшедшей улыбке, блеснула белыми зубами – да и махнула на чужой корабль! В прыжке том было никак не меньше пятнадцати локтей.

Торвейг обрушилась на головы воинов, сокрушила одного, второго. В темноте белела ее рубашка. Через лязг стали и проклятия было слышно, как она кричит от ярости и ревет от боли. И у смелых мужей, слышавших эти вопли, холодело в груди. Торвейг разила направо и налево, оскальзывалась в крови, рубила и расшвыривала врагов. Потом воины Эйольва пробежали по веслам, спрыгнули на чужую палубу. Самые крепкие и ловкие из противников проделали то же: теперь бились на двух кораблях.

Воины со снекки бросились на помощь своим товарищам, надавили. Люди Эйольва дрогнули, но ненадолго. Они шли за Торвейг. Рыжую берсерку было не сдержать: Торвейг без устали заносила тяжелый топор, а на ней самой была лишь одна рана. Винтерхейма больше нет! Выгорел дотла! Жгучая ярость требовала выхода, и Торвейг выкрикивала имена отца и матери, братьев. Рагнар! Вигмарр! Гуннхильд! По щекам ее текли слезы. Матушка! Отец!

Эта ночная сеча была страшной, но короткой. Добыча оказалась не по зубам. Кто же знал, что у Эйольва на драккаре окажется берсерка? Чужой корабль поднял парус, развернулся, ловя ветер.

Голос Эйольва перекрыл шум битвы, гул моря и вопли Торвейг. Хирдманны поспешно прыгали в воду, плыли к своему драккару.

– Торвейг! – набрав воздуха в грудь, закричала Рансу, – То-о-орвейг!

Ветер отнес голос финки, но Торвейг услышала. Обратила к луне искаженное лицо, вырвала щит у своего противника, сбила его с ног этим щитом, наступила на хребет, уцепилась за веревку. Рядом с ее ухом свистнула стрела. Берсерка бросилась в воду.

На «Льве волн» перед ней расступились. Торвейг больше не кричала и не сверкала глазами, но в крови ее все еще бушевало безумие битвы. Рансу-финка дотронулась до плеча подруги. Торвейг дернула петлю на запястье, бросила ей под ноги топор, потом повернулась к Олафу.

– Пойдем!

Глава 12

Еще не дойдя до ложа, Торвейг сорвала с себя рубашку, прижалась к Олафу, сама нашла его губы. Он, поколебавшись мгновение, ответил на поцелуй, cжал девушку в объятиях. Решил, что обойдется с ней как можно бережней, но Торвейг это было не нужно – берсерка вся горела желанием так же, как до того пылала яростью в бою. Они вместе рухнули на пол, Торвейг запрокинула голову, он подмял ее под себя.

– Бери меня! – жарко выдохнула Торвейг ему в ухо.

Тут и кончились колебания одноглазого воина.

– Держись крепче, берсерка!

Торвейг стонала, прикусывая губы, впивалась ногтями ему в спину. Олаф старался сдерживать себя, но и его накрыло с головой. Сильное тело викинга, его губы, горячая кожа Торвейг, омуты ее очей, бездонные в темноте.

Рансу, постояв на пороге, удовлетворенно улыбнулась. За подругу можно было не волноваться, опасность Торвейг не грозила. Хорошо, что они выбрали Олафа. Маленькая финка поспешила на палубу, где ее ждали раненые. Никто, конечно, не спал. Над огнем в котелке уже грелось пиво с пряностями, викинги возбужденно переговаривались. Много говорили о Торвейг. Большая удача – заполучить в отряд настоящую берсерку! Не зря, видно, опытный Эйольв взял ее на корабль! Сам вождь, впрочем, бурной радости не проявлял.

Заметив Рансу, Эйольв поманил ее пальцем.

– Пей. – Он протянул финке кружку с теплым пивом.

Рансу помотала головой:

– Ты не гневайся, ярл. Мне нельзя. Если я буду пить, духи не станут меня слушать.

Эйольв поморщился:

– Я не ярл. Эта… Торвейг. Что за отвар ты ей дала?

– Ничего. – Глаза финки были ясны. – Торвейг природная берсерка. Я видела, как это случилось с ней первый раз, во дворе ее ярла-отца.

– Но… девушка? Я три десятка лет хожу по морям, а о таком диве не слыхал. Мне самому случалось по молодости перед боем хлебать отвар из грибов, потом три дня отходил. – Эйольв усмехнулся, но как-то невесело. – Думал, твоя подруга врет, когда называет себя берсеркой. Ей до зарезу надо было попасть на корабль, чего только не сплетешь. Ну и я решил уважить Харри-купца. Думал, она погибнет в первом же бою.

Рансу помолчала. Потом тихонько спросила:

– Это правда, что Винтерхейма больше нет?

– Правда, – кивнул Эйольв. – Мне верные люди передали. Никто не знает, что там произошло, а только приехал Хальфдан Лосось с сыновьями и увидел пепелище. Ну и тела… С тех пор никто не слышал о ярле Рагнаре.

– Он не умер, – уверенно сказала Рансу. – Я знаю.

Небо затянуло тучами, брызнул холодный дождь. Финка натянула на голову капюшон, поклонилась вождю и ушла.

– Если бы не Торвейг, – негромко сказал Эйольв ей в спину, – многие из нас не увидели бы сегодняшнего рассвета.

Торвейг крепко спала в кольце рук Олафа, устроив голову на его груди. По палубе хлестали косые струи дождя, вдали загрохотало. Это огненнобородый Тор помчался по небу на своей исполинской колеснице, сжав в руке волшебный молот.

Олаф проснулся первым, но не решился потревожить Торвейг.

– Ты не старый, Олаф, – сказала девушка, открыв глаза. – Ты самый лучший.

– Много ты понимаешь. – Он усмехнулся в бороду.

– Будешь со мной?

– Буду. Пока сама захочешь.

Больше сказанного Эйольвом про Винтерхейм не знал никто. Торвейг полдня пролежала, сжавшись в комок, ее не трогали. Рансу сидела рядом.

– Нашла с кем связаться, с тобой, одноглазым хреном. – Вождь толкнул Олафа в бок. – Будто получше молодца не нашлось.

– Сам удивляюсь, – развел руками Кривой Олаф. – Может, головой приложилась где?

– Да мне что, любитесь, коли охота. Но она правда берсерка. Настоящая. О которых саги складывают.

– Наверное, будет искать своих.

– Будет мстить, – уверенно сказал Эйольв. – А иначе ей не выжить. Тебе ли не знать…

Оба они знали. И знали, что утоленная жажда мести все равно не сделает жизнь прежней, простой и ясной.

К вечеру Торвейг выплакала все слезы, умылась, попросилась на весло. Рансу говорит, отец точно живой, может, и остальные тоже. Матушка,