Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Такие тяжелые думы посещали не одного Радомира. Будый, стоящий ближе всех к Ярославу, открыто говорил, Святополк-де не считает себя сыном Владимира, называет отцом князя Ярополка. Когда Ярополк погиб, Владимир взял за себя его вдову, красавицу-гречанку, которая вскоре – слишком скоро! – родила сына. Владимир его признал…

Радомир тридцать пять лет из своих пятидесяти провел в походах и ратных трудах, а потому в княжеском тереме бывал нечасто. Святополка помнил угрюмым и неразговорчивым мальчишкой с тонкогубым ртом и пышной шапкой черных кудрей. В светлых голубых глазах княжича нет-нет да и вспыхивало яростное пламя, и тогда он еще упрямее сжимал губы, словно удерживая рвущиеся с языка слова. К оружному бою Святополк был приучен, как и другие сыновья Владимира, сызмальства, но большого рвения к воинскому искусству не проявлял. И то сказать, в деда, Святослава-пардуса, не удался ни один княжий отрок. Владимировичи встанут во главе собственных дружин, как придет время, но, чтобы вести их на рать, у каждого из них есть воеводы, такие как Радомир. Дело князя править, а не рубиться в первых рядах, каждый миг рискуя жизнью, это каждому понятно. Но отчего-то Радомиру было грустно, что Святославово время прошло. И Владимирово проходит. А тут еще урмане эти, чтоб им провалиться!

Мрачный воевода дождался, когда княжеские тиуны пересчитают и опишут дань, и уже в сумерках приехал на собственный двор. Злые языки называли Радомира скупцом, потому что жил он скромно, не так как иные княжеские ближники. Тот же Будый такие хоромы себе отгрохал, что заморские гости дивятся, рты раскрыв. Радомир же из челяди держал только четырех человек: скотницу, конюха да ключника Вяхиря с женой Власей. Она же и стряпала на всех.

Радомир жил один уже почти двадцать лет. Делил большой дом со старухой-нянькой, наполовину уже слепой, но все еще обходившей дом и двор по каждодневной привычке. Когда-то Агафья была настоящей красавицей, статной и высокой. Десятилетней девчонкой была взята ко двору самой княгини Ольги, там и выросла. Приняла святое крещение, вышла замуж за гридня не из последних, родила ему двух детей. Ни муж, ни сыновья не вернулись из Святославова похода на печенегов. Сам князь тоже сложил беспокойную свою голову. Безутешная вдова раздала все добро по монастырям – во вечный помин дорогих душ. А сама захотела послужить людям, потому и пошла в няньки. Так вышло, что Агафья, пестовавшая Радомира с детства, пережила его родителей и теперь жила как любимая бабушка за внуком. Одно печалило старуху: воевода, соколик ее ясный, жил бобылем. По молодости девки пригожие вокруг него вились, как осы у горшка с медом, но воин жениться не спешил. А потом вдруг привез себе жену из какой-то затерянной в лесах деревеньки. Правду молвить, всем Милава была хороша – ласковая, добрая, собой красавица. Душа в душу жили, скоро Милава, как положено, затяжелела. Радомир как раз вместе с князем в греческую сторону отбывал, а молодая жена решилась навестить родителей. Взошла на корабль купеческий, не одна, конечно, – с десятком отроков для охраны. Агафья помнила, как Милава смущенно смеялась: будто княгиню, мол, провожают. Ей бы, старой дуре, загодя беду почуять, схватить молодуху за вышитый шелком рукав, дома усадить, удержать…

Уехала Милава и обратно не вернулась. Ее хватились только через три седмицы, когда знакомый охотник принес весточку от родных воеводиной жены. Дознались, что на корабле том купцы везли товары драгоценные: парчу заморскую, соболей да белок. Налетел с моря урманский ярл-разбойник, почуяв богатую добычу. Чудом уцелевший купец потом рассказал воеводе, что все десять отроков полегли в бою, защищая Милаву. Говорил, что жена его бросилась в воду, избегая урманского плена, но ее вытащили – за красивую бабу на торгу можно было выручить немало.

Радомир почернел от горя. Посулил богатую награду тому, кто принесет весть о Милаве – любую весть. Может, увидит кто рабыню, схожую лицом с его нареченной, и младенца при ней?

Милава как в воду канула. Или вправду канула, утонула, а купец все выдумал, боясь прогневать воеводу? Так горячо, как в то скорбное время, Радомир никогда не молился, но Господь его будто не слышал. Сердце воеводы ожесточилось. Урман он возненавидел люто, черной смертной ненавистью. Поначалу видеть их не мог, речь северную слышать. Когда резались с ними, наказывая за разбой, Радомир вел в бой княжескую дружину. Когда случалось замириться, места себе не находил.

В Новгород урмане частенько наезжали, кое-кто и жил. Купцов было много. Радомир так и не смог к ним привыкнуть и простить за Милаву и сына. Он знал, что родится сын. Красотой пойдет в мать, а ростом и статью в него, воеводу. Радомиру в иных домах приходилось нагибаться, переступая порог. Как мечтал он посадить сына в седло, научить всему, что требуется знать и уметь воину! Проклятый урманский набег разметал эти мечты, как сухой ковыль по степи. Где ты, Милава? Жива ли?

Отец Захарий, священник, года через три сказал воеводе, что не нужно, мол, больше поминать Милаву (крещенную Еленой) как живую. Радомир перестал ходить в храм. Матушка с нянькой на пару подступили было: возьми себе другую жену, выбирай любую боярышню, княжескому гридню не откажут! «Никого больше не введу во двор, – сказал Радомир, – уж не держи, мать, сердца». Да только матушка все одно осерчала, и не на него, бирюка, а на лебедушку Милаву. Приворожила, мол, змеюка. Деревенской девке этакое счастье привалило, вот и вцепилась обеими руками! Из лесного угла – да в стольный Киев-град, в резной терем, шелка заморские носить. Через то и рассорились с жениной родней, матушка сказала, на порог никого не пустит.

Радомиру было все равно. Без Милавы у него будто половинка души осталась, вторую она забрала с собой. Он переселился в дружинный дом, жил вместе со своими воинами, до седьмого пота гонял их, готовя к славным ратным трудам.

Лет через пять перестал, глядя на других детей, представлять, каким мог бы вырасти его сын. Белоголовым, как Милава? Или русым? Одно воевода знал точно: глаза у мальчика будут отцовские, синие, как васильковое поле. Потом отпустило. Чуда не произошло, так чего надеяться попусту. Вот потому и носил Радомир в сердце незаживающую рану. Эта боль позволяла чувствовать себя живым, хоть и наполовину. Чуть легче становилось, когда удавалось убить очередного северного ворога.

Наутро Радомир, как обычно, был на княжеском дворе. И надо было такому случиться, что первым, кого он увидел, оказался ярл Эймунд, предводитель урманской дружины.