Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

новая печь. Торвейг наколола дров, Рансу поставила томиться кашу с салом и луком. Финка быстро осваивалась: вынула горшок ухватом, опрятно прикрыла рушником, нарезала хлеба, выставила на стол горшочек с медом. Духовитый запах наполнил светлую горницу.

Прав знал, что его будут кормить, но не ждал, что девки посадят рядовича за собственный стол. Правду говорят люди, урманка эта не такая, как все. А Рансу-финка вдруг показалась ему похожей на старшую сестру, которой у Жулебича никогда не водилось. Мальчик прочитал про себя короткую молитву, как всегда, положил на себя крестное знамение. Рансу удивленно посмотрела, а Торвейг не выдержала:

– Ты что, веришь в Белого бога?

– Да, – просто ответил Прав.

Прогонят?

– А мать у тебя есть?

– Умерла. Давно еще.

Торвейг почему-то расстроилась.

– А сестра?

Паренек мотнул головой.

– Может, ты знаешь какую-нибудь женщину из ваших, которой нужна помощь?

Прав задумался. К отцу Спиридону иногда приходили люди в жестокой нужде и печали, мужчины и женщины. Старик-священник облегчал чужое горе чем мог. Не только молитвой и добрым словом. Мог дать денег, оторванных от храмового хозяйства, мог собрать прихожан для совместной помощи. Когда старуху Федосью облыжно винили в том, что она по ночам скидывается сорокой, княжеский дружинник по слову отца Спиридона вступился за нее на суде. А подаренный ему самому плащ с соболями священник отдал бедняку, надумавшему обвенчаться с невестой.

– У Анны Хромой из Людиного конца дом сгорел дотла. Она с ребятишками чудом жива осталась.

Торвейг махнула рукой – не то. Но обет следовало выполнять. Ох, Олаф…

– Ты ешь, Прав. – Финка протянула ему щедро намазанный медом кус хлеба.

Прав ел. Этот хлеб казался ему почти таким же вкусным, как испеченный дома. Наверное, оттого, что мальчик был горд собой. Справляется, почитай, не хуже иного ключника. То ли еще будет! Дайте срок, мы и птичник здесь наладим, как в прежние времена, и скотину заведем. Пасеку еще можно, Торвейг, кажется, мед уважает. Надо будет потолковать с Щуром, может, присоветует чего. Он, Прав, за скотиной ходить не умеет, но дело это нехитрое, освоит. Можно будет и масло свое сбивать, и сыр делать. А еще поставить веялку да мельницу, вот хоть бы и в том углу, напротив всхода. Прав уже представил, как работники будут мешками носить зерно на обмолот, увидел ровные ряды буквиц с цифрами, положенных на кусок бересты его рукой. Эх, еще бы одни крепкие руки в помощь! Торвейг, понятно, воин, целыми днями в дружинном дворе, а как в поход князь пойдет, так и вовсе ее не будет. Рансу толковая девка, это сразу видно, но уж больно худая и маленькая.

Торвейг четвертый раз за утро вылетела из седла, прокатилась по земле, вскочила. Утерла пыльное лицо, одновременно оглядываясь: не смеется ли кто из русов. Дружинники поспешно спрятали улыбки. Допрежь того Торвейг сцепилась с Краяном, еле растащили. Парень остался без зуба, у берсерки вспухла губа. Сотник Буслай выдал ей, как положено: седмицу в дружинном доме полы мыла. Ну, то есть размазывала грязь.

– Еще раз такое выкинешь, – хмуро посулил Буслай, – выгоню. Тебе с ним плечом к плечу ратиться.

– Ну и уйду! – Торвейг швырнула на пол тряпку, брызги полетели во все стороны.

– Верно воевода говорит, пакостный вы, урмане, народ. Со своими ужиться не смогла и тут в драку лезешь. Силу надо в бою показывать. Супротивнику.

– Он смеялся надо мной!

– И что? Облезешь, дурная?

Торвейг представила себя с лысой, как коленка, головой и заулыбалась.

– Твоя правда, сотник.

– Ты это… – Буслаю стало неуютно. – Неужто впрямь брата порешила?

– Нет. – Торвейг наглухо сцепила челюсти.

Мало ли что там урмане болтают.

Воины Эймунда обходили Торвейг десятой дорогой. После того как берсерка переломала ребра двоим, назвавшим ее братоубийцей, Эймунд-ярл пришел к Буслаю, требовал справедливого наказания. Сотник присоветовал всем урманам держаться подальше от Торвейг и не задирать ее – целее будут. Все равно что тыкать палкой спящую медведицу и потом страдать, что она твои кишки на ту палку намотала.

На третий день Торвейг пришла на конюшню, где чаще всего можно было найти Краяна – он страсть как любил лошадей. Даже, говорят, слово лошадиное знал. Повинилась.

– Да и хрен с тобой, Медведица, – ответил Краян. Ему было жаль зуба, но подраться с берсеркой не каждому по плечу. Краян вообще был парнем легким, незлым. – Могу научить тебя на коне сидеть, как положено. Вам, урманам, эту науку непросто постичь.

– У нас свои кони, – сказала Торвейг. – Морские. Драккарами зовутся.

Ясным солнечным днем Торвейг и Рансу направились в торговые ряды. У берсерки прохудились сапоги. Почесав в затылке, Торвейг решила, что там латать – не за что хватать. Ничего, новые справим. И Рансу бы приодеть, обносилась, как последняя чернавка.

Из кожевенных рядов наносило кислым запахом дубилен, воском, конским салом. Позади мастерских во дворах стояли огромные чаны с забродившим хлебным киселем, где вымачивали кожи. Торвейг с любопытством крутила головой по сторонам, Рансу больше опасалась за сохранность кожаного кошеля на поясе подруги. Внезапно Торвейг резко остановилась, финка от неожиданности врезалась в нее лбом. Проследив за взглядом берсерки, заулыбалась.

Могучий молодец разминал жированные коровьи кожи. Пойдут, верно, на щит какому-нибудь воину. Длинные волосы схвачены на лбу мокрым от пота ремешком, вены на руках вздулись, бугры мышц перекатывались, как валуны. Вот кожемяка шумно выдохнул, распрямился. Заметил глазевших на него девок, криво усмехнулся, провел скомканной рубашкой по груди, стирая пот.

– Хорош… – тихонько присвистнула Торвейг.

Рансу коротко поблагодарила добрых духов, не оставляющих своей помощью непутевую шаманку. Хвала им, что Торвейг загляделась на кожемяку. Олафа не вернуть, а жизнь продолжается. Рансу думала об этом, слушая, как ночью берсерка ворочается на скрипучих полатях. Торвейг – ярый огонь, девушка с горячей кровью. И мужчина ей нужен такой же, сильный, упрямый, несгибаемый.

Торвейг меняется. Уже не юница – женщина. Многое видела, проливала свою и чужую кровь. Убивала, любила, теряла, спасала. У нее крепкие руки и дикое сердце. Дали бы ей боги… а впрочем, подойдет и кожемяка. Подойдет любой, кого захочет Торвейг.

Потом они пошли, как обычно, взглянуть на рабский торг. Услышав громкие голоса, зашагали быстрее. Рансу оступилась на неплотно пригнанных горбылях, а Торвейг вдруг бросилась бегом.

Глава 14

Торвейг растолкала зевак и вихрем подлетела к надсмотрщику, что уже замахнулся хлыстом. Девушка-рабыня, получившая несколько ударов, сжалась в комок на земле, закрывая голову руками. Берсерка вырвала кнутовище и в ярости сломала его о колено. На круглой красной роже надсмотрщика отразилось изумление, он открыл было рот, но тут же благоразумно его захлопнул. И тут избитая рабыня вскочила на ноги,