Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

бросилась на обидчика, повалила его, метя ногтями в лицо. Волосы ее растрепались, искаженное лицо было черным от грязи, щеку пересекал косой шрам. Торвейг не показалось, это была Эрна. Эрна, рабыня из Винтерхейма.

Берсерка схватила девушку в охапку, без натуги оторвала от земли, встряхнула.

– Эрна!

Та уткнулась ей в плечо косматой головой, задрожала. Подбежавшая Рансу взяла Эрну за руку.

Еще три рабыни испуганно молчали, сбившись в кучку. Подошел хозяин, из урман. Надсмотрщик молча указал на Торвейг.

– Твоя девка, что ли? Сбежала? – спросил он, почесываясь.

– Моя, – подтвердила Торвейг.

– И язык ей, должно, ты отрезала?

Торвейг оторвала Эрну от себя, заставила ее открыть рот. Рансу обняла рабыню, погладила по волосам.

– Сколько ты… – Торвейг крепко прижала ладонь к глазам, но все равно пришлось зажмуриться, чтобы не зареветь. – Сколько ты хочешь за нее?

– Девка крепкая, к работе, видать, привычная, но уж больно строптивая. – Урманин огорченно вздохнул. – Столько уж с ней маюсь. И умом, похоже, тронутая. Я привык честно торговать, потому и говорю сразу.

– Мне наплевать. Заплачу сколько скажешь. Только ты поведай, где взял ее.

– Да так же, купил. Торговал ее Видар Полудан, он всех рабов своих продал за бесценок.

– Где этот Видар? – Торвейг схватила купца за ру-ку. – Ну?

– На морском дне, – широко усмехнулся тот, показав нехватку двух зубов. – Он встретился с Эйольвом и теперь кормит рыб. Про Эйольва слыхала аль нет?

– Приходилось.

Эрна успокоилась и стояла теперь, повесив голову.

Торвейг и Рансу смотрели друг на друга, все было понятно без слов. Рабыне вырезали язык, чтобы никто на свете не узнал, что случилось в Винтерхейме. Но Эрна осталась в живых.

Скажи кто Торвейг, ярловой дочери, что она будет самолично парить рабыню в бане и усаживать на лучшее место за столом, она бы рассмеялась. Или озлилась, это уж как придется. Рансу-финка расчесала спутанные волосы Эрны, заплела их в косу. Несчастная тряслась и плакала, бросалась целовать руки, падала на колени перед Торвейг. А ну как правда в уме повредилась? Эрна успокоилась, только когда финка напоила ее молоком с капелькой сон-травы, заморгала, склонила голову, да и уснула прямо за столом. Прав хлопал глазами, но ничего не спрашивал.

Наутро девушки насели с вопросами.

– Брат мой жив, Эрна? Виглаф жив? А отец с матушкой?

Рабыня мычала, мотала головой, пожимала плечами и снова плакала. Торвейг называла имена, но Эрна, похоже, ничего не знала. Может, ее схватили одной из первых и она ничего не видела.

…но Эрна видела. И отчаянно желала рассказать, да только как? Ах, если бы Рансу-финка и впрямь умела колдовать, как про нее говорили. Тогда она смогла бы заглянуть в душу Эрны, стать ее мыслью, памятью и языком. Финка бы увидела, как Эрна вместе с Брюньей возвращались из леса, до ночи забегались, все искали первые цветы на проталинах. Тяжелые вязанки хвороста оттягивали им руки…

У берега покачивались чужие корабли, много. Страшно скалились с форштевней зубастые черные морды, надувались паруса. Ночь была безлунной, ветреной.

Во дворе шел бой. Чужаки высадили ворота, ворвались внутрь и сразу принялись убивать – всех без разбору. Эрна не знала, что на каждого воина Рагнара приходилось по трое-четверо врагов. Разумнее было бы бежать прочь, обратно в лес, спрятаться, пересидеть… но рабыня помчалась туда, где сейчас сражались и умирали люди из Винтерхейма. Там ведь госпожа Гуннхильд и Виглаф… он так слаб, раны только начали закрываться. И еще Торгрим-кузнец… Толстуха Брюнья зачем-то припустила следом, оступилась, сломала лыжу.

Виглаф проснулся. Сидевшая у его изголовья Гуннхильд тревожно дернулась, положила руку на лоб сыну. Еле ворочая ставшим будто чужим языком, парень прохрипел:

– Матушка…

У Гуннхильд от радости защемило в груди. Она твердо верила, что Виглаф очнется. Маленькая финка пообещала, а еще сказала, что у женщины родится третий сын.

– Матушка, Вигмарр… это он с Мерет…

Тяжело бухнула дверь, влетела встрепанная Силье.

– Беда, Гуннхильд!

Но хозяйка и сама уже услышала. Ей иногда снилось, как лезвия мечей и топоров вспарывают воздух, как в жарком бою воины сходятся грудь на грудь. Только вот госпожа Гуннхильд и помыслить не могла, что битва будет кипеть у ее порога.

Вот запылал один дом, за ним второй, потом конюшня. Воинов Рагнара теснили со всех сторон, а они рубились как одержимые, стоя у последней черты. Отступать некуда, за спинами жены и дети, родной очаг и родная земля. Винтерхейм выстроил сто лет назад прадед Рагнара, третий сын третьего сына. Таким, как он, никто не обещает легкой доли, во все века приходится торить собственную тропу. Вот и встал на суровом скалистом берегу небольшой хутор, прозванный «Зимним домом». Это потому, что зима из этих краев не уходила подолгу. Ни прадед, ни дед, ни отец Рагнара не видели, как Винтерхейм превратился в ярлов двор. По счастью, не увидят и его гибели.

На берегу горели корабли Рагнара. Тот, кто напал на него в ночи, видно, хотел стереть самую память о Рагнарссоне. Добыча его не интересовала.

Многие в Винтерхейме вспомнили в ту страшную ночь берсерку Торвейг. Рагнар тоже думал о дочери. Он хотел бы стоять с ней в бою спиной к спине. Торвейг была сильной и надежной, как топор, с которым она не расставалась. Ах, как пригодилась бы сейчас берсерка, будь она хоть дюжину раз колдунья и оборотень!

Срубив очередного врага, Рагнар огляделся. Все они намазали рожи сажей, то ли боясь быть узнанными, то ли еще по какой нужде. Сердце больно стукнуло в ребра, когда он вспомнил о Виглафе, что лежит в повязках, о Гуннхильд, не отходившей от постели сына. Что с ними будет?! Как так вышло, Рагнар Рагнарссон, что ты, доблестный воин, не смог защитить собственную семью? Где твои воины, ярл? Здесь, погибают рядом с тобой, как и поклялись. Что за лютый враг пришел ночью в твой дом? Напали ночью, как крысы, будто убоявшись свершить черное дело при свете дня. Однако и крысы, если их много, способны свалить и дикого вепря, и громадного тура.

Воздух пах гарью, кровью и смертью. Кто-то распахнул конюшню, лошади с бешеным ржанием вынеслись во двор, принялись ошалело носиться, напуганные до полусмерти. Хакон-кормщик успел последний раз взглянуть на море, прежде чем его пронзили двумя копьями. Рыжий Олаф, ворочавший огромным мечом рядом с Рагнаром, вдруг удивленно выдохнул, раскрыл рот, кровь хлынула горлом, вымочив бороду. В могучей груди Олафа уже сидело несколько стрел, он качнулся и рухнул под ноги своему ярлу.

Всем было ясно, что в живых никому не остаться, вырежут под корень, выбьют до последнего человека. Оставалось