Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Не понимаю, – честно признался парень и покосился на приятелей. Те хлопали глазами и молчали.

Потом они все вместе прочищали и промывали рану. Боль была жестокой, казалось, заживо сдирают кожу, но Торгрим молчал и думал, что поделом. Он не защитил своего ярла и не уберег его сына, Виглаф прав. Но пусть его судит тот, кто мог бы сделать лучше!

Торвейг. Берсерка и оборотница, которая некогда сумела оборонить Виглафа. И финку свою, когда те трое чужаков потащили ее в лес. Торгрим усмехнулся, вспомнив, как ему самому досталось тогда по голове.

Клепп поежился, увидев на побелевшем лице ночного гостя улыбку. Ох, крепок! Должно, заживет. Не один день ведь по лесу бродят. Велика удача этих мужей.

Человек, что отсек Виглафу руку, Торгриму был точно знаком. При этом кузнец готов был поклясться на крови, что никогда не видел его раньше. Торгрим не больно часто встречал новых людей, а потому запоминал каждого. И сейчас, сидя у костра, разожженного Клеппом, он вдруг с поразившей его самого ясностью понял, кого ему напоминает беловолосый. Определенно следовало об этом поразмыслить.

– Мы в Винтерхейм шли, – внезапно сказал Игуль. Очень ему хотелось удивить этих чужаков.

– Нет больше Винтерхейма, – медленно проговорил Торгрим. – Мы оттуда сами.

– Вы из хирда ярла Рагнара?

– Это вот, – Торгрим кивнул на Виглафа, – сын его.

– А ты? – встрял Эйд.

– А я кузнец.

– Ты очень сильный, – уважительно сказал Клепп. – Как Торвейг-берсерка. Она одолела драугра!

Торгрим внезапно откинул голову назад и расхохотался. Он смеялся так, что снова открылась рана в боку, засочилась сукровицей. Торвейг все же обманула смерть и ушла, вот как! Она не пропала в лесу, о ней говорят. Они с Виглафом тоже не пропадут. И отыщут берсерку. Тогда кузнец встанет перед Торвейг и скажет ей, как все было. И пусть она судит.

Успокоенный этой мыслью, Торгрим заснул. Его выносливости тоже был положен предел. Мальчишки сидели до утра, охраняя сон своих гостей, негромко переговаривались.

В родную деревню ребята вернутся героями и до лета будут задирать носы перед сверстниками. Кнут похлопает сына по плечу и подумает, что можно и впрямь отпустить парнишку в хирд, пусть поплавает по морям да посмотрит мир. Старик Ньял одобрительно посмотрит из-под кустистых бровей. Маленькая община примет Торгрима с Виглафом как самых дорогих гостей, исполняя обещание, данное берсерке Торвейг. Пройдут года, сложатся в десятилетия и века – но в этом краю неласковой северной страны люди все так же будут принимать путников, давать им кров и пищу.

* * *

Эрна прижилась в новом доме. К работе ее не принуждали и вообще не трогали, давали спать и есть вволю. Скоро девушка перестала трястись и плакать, вымыла лицо, заплела косу и взялась делать скир, как это водилось в Винтерхейме. Эрна, привычная к любой работе, была рада-радешенька, что Торвейг ее спасла. Новой госпоже она будет служить так же верно, как служила ее матушке.

Они с Правом сладили птичник и торжественно запустили в него несколько куриц во главе с молодым петушком, затеялись поставить ульи…

Рансу еще раз наведалась в лавку усмаря, заказала сапоги и оставила старый щит, полученный Торвейг от сотника. Через три дня во дворе объявился Нелюб с готовыми изделиями. Сапоги сели Торвейг как влитые. Эрна поднесла кожемяке плошку кислого молока, тот степенно выпил, вытер усы, поблагодарил.

– Крышу бы вам перекрыть.

– Возьмешься? – тут же подкатился Прав.

Нелюб пожал широченными плечами:

– Отчего не взяться. Тес я раздобуду.

Торвейг перевесилась через подоконник и, волнуясь, прислушивалась к разговору. Нравились ей и стать Нелюба, и его грубоватое широкоскулое лицо. Ростом кожемяка не уступал Торгриму-кузнецу, да и силенкой мог бы потягаться. Такой, пожалуй, обнимет…

А тут еще сотник Буслай огорошил новостью: ехать им на полюдье, собирать дань, оговоренную часть для князя. Торвейг обрадовалась, очень ей хотелось в дорогу. За все время, проведенное в Хольмгарде, берсерка перекидывалась лишь дважды, и оба раза на то была ее полная воля. Финка словно в воду глядела: распрощавшись с девичеством, Торвейг сумела подчинить свою медвежью сущность. Благо, в своем дворе, да еще ночью, можно было делать что угодно.

Прав, вставший на ночную молитву, которой научил его отец Спиридон, потянулся зажечь лампаду, кряхтя от натуги, влез на лавку, мельком глянув в окно, – и обомлел, кубарем скатился на пол. По двору вольно гуляла огромная медведица, а Рансу-финка сидела на крыльце, покойно сложив руки на коленях. Мальчик сильно ущипнул себя за руку: не блазнится ли? Медведица не исчезала, финка тоже. Эрна тоже не спала, стояла, вперившись в окно.

– Видала, чего творится? – с дрожью в голосе спросил Прав.

Девушка кивнула.

– Ты знаешь? Давно это с ней?

Эрна усмехнулась и повела плечами: понимай, мол, как знаешь. Потом подошла и по-матерински погладила его по голове.

На рассвете Прав был уже на монастырском подворье. Отец Спиридон, не вдаваясь в расспросы, налил ему святой воды в чистую глиняную крынку. Всю обратную дорогу мальчик размышлял, как поднести ее Торвейг, но так ничего путного и не выдумал. Да и врать берсерке он не хотел. Вообще никому не хотел врать. Даром, что ли, люди Правом называли? У него, конечно, было еще одно имя, тайное, данное при крещении. Феодор, дар Бога. Чего ему бояться?

Торвейг с подозрением глядела на воду из храма. Рансу-финка первая сделала глоток, успокаивающе кивнула. Берсерка единым духом осушила крынку, вытерла губы рукавом. Прав внимательно смотрел. С Торвейг ровным счетом ничего не сделалось. Значит, беса в ней нет.

Ближе к вечеру Нелюб пришел чинить крышу. Загодя приготовленный тес сберегался в углу двора. Прав любил такие теплые летние дни, когда неяркое северное солнце долго стоит в небе, не торопясь скрыться за горизонтом. Пахло пирогами из печи (Эрна с Рансу только что отстряпались), деревом и медом. Торвейг сидела на крыльце с куском свежих сот и роняла на себя кусочки воска вместе с тянкими медовыми каплями.

Работа у кожемяки не то чтобы прямо горела в руках, но спорилась. Только вот закончить засветло ему не удалось, как ни старался.

– Завтра докрою. С утра.

И пошел себе.

– Погоди. – Торвейг тронула его за рукав. – У нас пироги на столе.

Чужому языку они вместе с Рансу учились у Права, схватывали на лету. Даже читали помаленьку, Прав выпросил у отца Спиридона несколько испорченных переписчиками страниц из жития святой Параскевы.

Нелюб понял. Они остановились в тени ворот. Торвейг облизала губы, наклонила голову к плечу.

– А может… у меня заночуешь?

– Можно, – усмехнулся Нелюб. – Глянулся тебе или так?..

– Может, и