Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

сомневался. Кого еще будут спасать любой ценой? А ведь они чуть было не ошиблись, найдя обгоревшее тело на ложе. Хорошо, что он, Рунольв, смотрит дальше, чем другие, умеет и знает больше, чем другие. Он возьмет этих двоих и бросит их головы… а впрочем, следовало поторопиться. Если голодные волки встретят их первыми, хвастаться Рунольву будет нечем.

Торгрим прошел еще немного и повалился на колени, потом ткнулся лицом в слежавшийся снег. Виглаф скатился с его спины и тоже лежал на снегу. Сын Рагнара выплыл из забытья и теперь силился понять, почему вдруг он очутился в лесу. Сразу пришли воспоминания о той проклятой ночи, когда он дрался со спятившим Вигмарром. Если бы не Торвейг, брат убил бы его.

– Торгрим… – Виглаф слабо тронул кузнеца за плечо. – Вставай!

У Торгрима перед глазами было темно. Нога, стянутая неумелой повязкой, безобразно распухла, но хоть кровь из нее больше не шла. В боку горело и дергало, каждый вздох был наполнен болью. Кузнец сгреб горсть снега, закинул в рот, потер щеки, с усилием повернулся.

– Живой, стало быть?

– Живой, – кивнул Виглаф.

– И не вздумай мне тут помереть, – еле ворочая языком, продолжал кузнец. – Сейчас дальше пойдем.

Торгрим смотрел в небо и гадал, сможет ли встать. Собственное тело, сильное и крепкое, отказывалось повиноваться. Блаженная слабость накатывала волнами, кузнец на миг закрыл глаза. Холода он не чувствовал. Лежать бы так век.

Виглаф с тревогой оглянулся на спутника. Окровавленные волосы Торгрима уже вмерзли в снег, он будто бы и не дышал.

– Торгрим!

Кузнец не слышал. Он начал засыпать тем тяжелым сном обессиленного замерзающего человека, что позже превратится в смерть. Впрочем, их смерть была рядом: споро бежала на лыжах. Длинный меч у бедра, легкий топорик в ножнах, добрый полушубок искусной выделки, под ним дорогая кольчуга немалой цены. У смерти были длинные белые волосы и янтарные глаза на вымазанном черной сажей лице.

Рунольв вышагнул на поляну. Виглаф попытался вытащить меч из ножен на поясе Торгрима, но не возмог. Оставалось последнее средство. Рагнарссон собрал все силы и ткнул кулаком кузнеца – прямо в рану на боку.

Так, щенки зашевелились. Была охота возиться с подранками… Рунольв неторопливо снял лыжи, так же медленно обнажил клинок.

Дикая боль выдрала Торгрима из липкой смертельной дремы. Он приподнялся на локте, потянулся за мечом. Рунольв оказался рядом, ударил его ногой в лицо, сорвал и далеко отшвырнул пояс. Следующий безжалостный пинок достался Виглафу, он не сдержал стона.

– Визжишь, словно поросенок, – презрительно сказал Рунольв, не спуская, впрочем, глаз с обоих своих жертв. – И это ты хотел взять за себя Мерет Сигватсдоттир?

«Да чтобы она провалилась, твоя Мерет, – мог бы ответить Виглаф. – Вместе с Сигватом и всеми вами». Он уже успел проклясть тот день, когда его матушка надумала поселить в Винтерхейме племянницу.

– Кто ты? – прохрипел Виглаф, осторожно втягивая холодный воздух. – Кто бы ты ни был, у тебя нет чести.

– Нет. – Рунольв не стал спорить. – А вы оба мертвецы.

Он одним движением вздернул Виглафа на ноги, будто тряпичную куклу. Хватка у Рунольва была железная.

– Смотри, парень, – это уже относилось к Торгриму. – Расскажешь своему ярлу в мокрых палатах старухи Хель!

Рунольв вытащил свой топорик, подкинул его в ладони. Если бы Торгрим мог видеть его лицо, то разглядел бы озорную мальчишескую улыбку. Будто Рунольв готовился сыграть веселую шутку со старым другом. Если бы Торгрим умел пугаться, он бы испугался…

Остро отточенный топорик свистнул, взметнулся – глазу не уследить. Отрубленная кисть Виглафа упала в снег, кровь рассыпалась алыми каплями, точно кто опрокинул корзинку со спелой клюквой. Виглаф мешком повалился на землю. Скорей бы уж ему проснуться, очнуться от кошмаров: мертвый брат, Мерет, тяжкое забытье, смертельный жар, омут боли, а теперь вот еще и это. Ну, или, наконец, умереть.

Рунольв склонился над Торгримом и снова замахнулся своим топориком. Он недооценил кузнеца. Некогда тот мог удержать за копыто лошадь и свернуть шею быку. Израненный кузнец потерял много крови и, конечно, не мог бороться на равных… но его пальцы сомкнулись как клещи на ноге Рунольва. Рывок – и Торгрим опрокинул ворога на себя, они покатились по снегу.

Рунольв был не таким, как прочие воины. Боги отметили его особенным даром: он не чувствовал боли. В детстве раз прислонился к раскаленному медному боку жаровни – и отодвинулся, лишь когда запахло паленым. Поэтому, когда Торгрим, собрав последние силы, сжал его в каменном захвате, не давая согнуть руку и ударить, Рунольву не было больно. Он только удивился, услышав, как затрещали его ребра, задохнулся, когда теплая кровь наполнила рот. Торгрим расцепил руки и остался лежать. Его кровь смешалась с кровью жестокого врага, протопила снег, коснулась спящих под ним трав.

Он и сам не помнил, как встал, как перетянул культю Виглафу и волоком потащил его по снегу, услышав за деревьями чужие голоса. Как вместе с ярловым сыном провалились в какую-то нору под снегом, и это спасло им жизнь: прибежавшие по следу чужаки подхватили Рунольва, наскоро порыскали по кустам, но их не заметили. Сгустившаяся перед рассветом тьма и поваливший с неба мокрый снег укрыли Виглафа и Торгрима. Винтерхейм был им домом и не выдавал своих. А в родном доме, известно, помогают стены. Даже если эти стены – голые лесные деревья под черным небом.

Позже Торгрим сообразит, что благодарить им следовало берсерку с ее финкой. Это Торвейг выкопала некогда глубокую яму, а Рансу опустила в нее сверток из промасленной кожи. В свертке сохранялась поношенная шерстяная рубаха с портами да сапожки, в одном из которых лежало кованое кресало и кусок кремня с острыми краями, заботливо обернутый льняной веревкой. Маленькая финка, ожидая Торвейг из ее превращений, всегда разводила огонь, чтобы подруга не мерзла, оказавшись нагой, точно новорожденная.

Виглаф и Торгрим, дети сурового скалистого Рогаланда, в этот раз оказались смерти не по зубам. Кузнец развел костерок, не дающий дыма, нашел крепкую палку, протянул ее Виглафу.

– Держать, что ли?

Парень кивнул. Его била дрожь.

Торгрим сунул палку Виглафу в зубы. Чуть помедлил, собираясь с духом, потом поднес пылающий сук к окровавленному обрубку.

Клепп, сын Кнута, на свою судьбу отнюдь не жаловался. Ему было хорошо и покойно расти в тени старших братьев-воинов. Староста Кнут не неволил сына: хочешь – ремесло осваивай, хочешь – торговать учись. Клепп, конечно, мечтал податься в викинги, повидать белый свет и вернуться с богатой добычей, но благоразумно помалкивал, а покамест выучился читать и считать. Не получится прибиться к хирду, так, может, какой купец возьмет смышленого парня