Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

воздух из груди, но она не подала виду. Завтра живот и ребра будут багровыми от кровоподтеков. В настоящем бою за ошибку придется уплатить иную цену. Она крутанулась противосолонь, рубанула сотника по ногам, тот сумел отбить клинок и, не прерывая движения, подсек Торвейг под коленки. Она упала на спину, но тут же пружинисто вскочила, растрепанная и злая. Глаза у урманки были бешеные, но дыхания она не потеряла. Крепкая девка. Ладно, хрен с ней, пусть остается. Подучится немного, настоящая поляница будет. Векша еще трижды утрется и обзавидуется. Воевода небось знал, кому урманку эту подсовывать.

Третий жилец в новом доме Торвейг объявился наутро. Неведомо откуда прибился кудлатый щенок с крупной лобастой головой и порванным ухом. Ввинтился в щель между рассохшимися досками забора, деловито обежал двор, обнюхал все углы и уселся перед крыльцом. Подозрительно покосился на Торвейг, идущую к колодцу, зато выглянувшую Рансу сразу признал – ткнулся мордой в колени. Финка вытащила из собачьей шерсти раздувшегося клеща, потрепала щенка за ухом.

– Оставим же, да?

– Как хочешь. – Берсерка равнодушно пожала плечами. – Нам бы лучше, Рансу, поесть чего раздобыть.

Финка наладилась было на торг, но в покосившиеся ворота стукнули. В створках зияли дыры от выломанных досок, и рослая Торвейг без труда разглядела раннего гостя. За воротами, опираясь на ладно выструганную деревянную палку, стоял босой скособоченный мальчишка лет десяти. Латаная-перелатаная рубаха на худых плечах, давно не стриженные волосы, но при этом – умытое лицо, чистые руки. Несмотря на увечье, на побирушку мальчик не походил, держался прямо, с достоинством. Ни дать ни взять боярский сын, для смеха вырядившийся нищим.

– Чего надо? – гаркнула Торвейг.

Тот задрал голову, разглядывая высоченную урманку, покрепче оперся о костыль.

– Я к вам не за милостью. Работы для себя ищу.

Оказалось, мальчик владеет северной речью, и Торвейг, и Рансу поняли сказанное без труда. И еще рассмотрели, что левая нога у него на ладонь короче правой… Это не увечье, это с рождения такой.

– Работник… – усмехнулась берсерка. – Ты хоть что-нибудь делать умеешь?

– Многое. – Мальчик спокойно смотрел на нее ясными серыми глазами. – Стряпать могу, за птицей ходить. Грамоте обучен. Урядимся с тобой, хозяйка, не пожалеешь. Терем у вас добрый. – Он повел рукой. – И двор большой. Тут раньше и птичник был, и скотину держали. Я помню.

– Ты бывал здесь?

– Да, бывал. С отцом. – Подвижное лицо парнишки помрачнело.

Пока Торвейг соображала, к какой работе можно пристроить мальца, Рансу дружески протянула ему руку.

– Пойдешь со мной на торг? А то обманут меня, глупую девку.

– Пойду, – солидно кивнул мальчик и даже стал вроде выше ростом. – Меня Прав зовут.

Рансу не сразу поняла, какая удача им привалила в лице маленького калеки. Впрочем, калеки ли? Прав так шустро ковылял по деревянной мостовой, отстукивая своей палкой, что финка за ним едва поспевала. Похоже, его все здесь знали: здоровались, махали руками, румяная торговка протянула горячий пирожок с ягодой, Рансу купила у нее еще шесть. Прошли мимо лавки усмаря, Прав улыбнулся здоровенному угрюмому детине, тот кивнул в ответ. Перекинулся парой слов с другим мужиком, о чем-то сговорился с третьим… Показал Рансу, где купить мяса, репы с луком, моченых яблок, выторговал у бортника цветочного меда, помог донести обратно молоко в глиняном кувшине и свежее масло. На прощанье сказал, что уже нашел работников, которые смогут подновить забор, расчистить колодец и переложить печь (она и вправду нещадно чадила). Финка только руками всплеснула от удивления.

До вечера Рансу удалось выведать у добрых людей историю Права. Невеселая оказалась у парня судьба, бездольная. Был он некогда купецким сыном, ходил в шелке-бархате да сафьяновых сапожках. Сытно ел, спал на пуховых перинах, а все одно счастья не видел. Матушка умерла рано, в городе каждый скажет, что это муж ее в могилу свел – бил смертным боем за то, что сына-калеку родила, вроде как в насмешку. Да еще назвала кособокого Прав, будто и впрямь надеялась, что выправится. Сына, огрызка хромого, Жулеба тоже, случалось, поколачивал. Он жену взял, чтоб рожала ему богатырей да девок-красавиц, а эта что? Ох, как злился Жулеба, как ярился! Счастье купеческое от него тоже отвернулось. Как парню сравнялось десять лет, разорился Жулеба. Теперь сидел в закупах у боярина, тянул холопью лямку. Сына бы с собой тоже утянул, да только какой с Права, косого-кривого, работник? Такая вот недоля выпала купецкому сыну. Остался сиротой при живом отце.

Прав, однако, не пропал. Грамоту он знал, у отцовских работников выучился урманской речи. Полгода жил в лавке усмаря, помогал торговать, толмачил, считал. Там подружился с хмурым великаном Нелюбом, кожемякой. Правда, от запаха краски и дубильных веществ некрепкий здоровьем паренек начал кашлять, хиреть. Раз или два у него пошла кровь носом. Как-то в лавку зашел отец Спиридон, настоятель храма Параскевы Пятницы. Он забрал маленького калеку прислуживать в алтаре, а потом, убедившись, что у мальчика не по годам острый ум, доверил ему помогать переписывать греческие книги.

В храме жилось спокойно и сытно, отец Спиридон был им доволен. Но у Права была цель, даже две. Первая – собрать вклад и внести его в какой-нибудь монастырь для вечного поминовения матушки. В жизни она хоть и носила соболя да самоцветы, радости, почитай, не видела. Так пусть хоть душа ее на небесах улыбнется, стоя у Господнего престола. Прав ужасно стыдился, что с годами облик матери почти изгладился из его памяти. Было ощущение чего-то светлого, доброго, ласкового. Распахнутые серые глаза, большие, широко поставленые, как и у сына, нежные тонкие руки, стройный стан, тихий голос и тихая поступь. В храме Прав подолгу простаивал перед иконой святой Параскевы: светлоликая греческая мученица, пострадавшая за веру, казалась ему похожей на мать.

Еще Прав мечтал выкупить своего непутевого отца. Для этого следовало сначала самому стать купцом и как можно скорее разбогатеть. В долг товар ему никто не отпустит, значит, мальчику одна дорога открывалась – в работники. Прослышав, что двор боярина Твердислава княжеским повелением отдан урманке, которую – вот уж диво! – взяли в дружину, Прав немедленно отправился туда.

У Рансу захолонуло сердце: судьба маленького калеки показалась ей схожей с собственной. Почитай, тоже сирота, хоть и при живом отце, да еще увечный. Она уговорит Торвейг!

Так и зажили вчетвером. Щенка без больших затей назвали Хунд, то есть попросту Пес. С Правом ударили по рукам, заключили «ряд». Отныне мальчик будет работать на Торвейг, как он выразился, «за все».

Мальчишка взялся за дело с небывалым задором. Привел двух здоровых мужиков, которые за сходную плату подновили забор, поправили ворота, вычистили колодец.

Скоро в тереме была