Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Виглаф. Она обязательно разыщет их всех. И заново отстроит Винтерхейм на родном скалистом берегу. Но до той поры, конечно, найдет жестоких убийц и поджигателей, что безлунной ночью напали на двор ее отца. Торвейг учинит над ними такую жестокую месть, что небеса содрогнутся. «Все так и будет, – кивала Рансу-финка, – истинно так, как ты говоришь, Торвейг».

Рансу очень старалась увидеть госпожу Гуннхильд и Виглафа, но у нее не выходило. Финка жгла пучки сухих трав и спрашивала духов. Но духи молчали, должно быть, гневались на глупую девчонку, возомнившую себя шаманом. У Рансу потом долго болела голова и тряслись руки. Левая зажила, пальцы обрели прежнюю ловкость, только большой розовый шрам на ладони напоминал о божьем суде во дворе Винтерхейма.

Эйольв пообещал расспрашивать всех знакомых, может, ведает кто. Не могло такое злодейство свершиться втайне. Где ярл Рагнар и его семья? Где люди из Винтерхейма, неужто всех перебили? Если кто-то уцелел, надо искать на рабском торгу…

Торвейг загнала горе в самую глубину своей упрямой души. Она казалась спокойной, только уже не выглядела юной. На обветренном посмуглевшем лице обозначились горькие складки у губ, тяжелее стал взгляд больших синих глаз. Берсерка находила отраду и утешение в объятиях своего Олафа – они проводили вместе каждую ночь. Случалось, разговаривали: одноглазый воин рассказывал о далекой стране Лангобардии, где растет сладкий виноград и оливки. Море там теплое, не чета суровым северным водам, а люди часто улыбаются, любят петь и танцевать. Он служил в наемниках у местного конунга почти десять лет. Там и потерял глаз.

Торвейг и сама не заметила, как поведала Олафу о своем изгнании. Чувствовала, что он поймет и не осудит.

– Я слышал про Сигвата-ярла из Рогаланда, – задумчиво проговорил Кривой. – Он верный союзник короля Олафа. И христианин.

– Чего? Христианин?

– Да, он принял новую веру. Как и многие другие ярлы. Что, впрочем, не мешает им молиться прежним богам.

– Как так? – Торвейг захлопала ресницами.

– Как-как… купец, если увидит выгоду, что угодно продаст. Коль скоро наш король христианин, то и ярлам его нужно менять веру.

– Это же предательство!

Олаф долго молчал, потом тихо сказал:

– Не всегда.

И понял, прислушавшись к дыханию Торвейг, что она уже заснула.

Можно поменять веру, только врать негоже. У воина только один язык, и он должен быть правдивым. Откажись от своих богов, но только если воистину уверовал сердцем, без вероломства. Не ради золота, дружбы могущественного конунга или, скажем, любви красавицы. Лжецы и лицемеры не угодны ни мудрому Одину, ни могучему Тору… ни Христу.

Вскоре долгое плавание подошло к концу. «Лев волн» бросил якорь в гардском городе Альдегьюборг. Торвейг и Рансу устремились на торг: рассматривать рабов и спрашивать купцов. Даже по сторонам не глядели, хоть и было на что подивиться. Ровные красивые деревянные мостовые, люди в незнакомой одежде, товары, каких в северных землях не водилось. Здесь говорили на десятке разных наречий, судились-рядились, били по рукам.

Продавали и невольников. Мужчин, женщин, детей. Большинство взглядов было приковано к худенькому пареньку в пестрой одежде, с кожей черной, как смола. Похоже, Кетиль не врал, когда говорил, что видел у русов темнокожую девку. Рансу, правда, засомневалась: может, если потереть получше, чернота отойдет? Отмывают же добрые хозяйки копоть с печных горшков.

Знакомых лиц среди полусотни пленников не обнаружилось. Разочарованная Торвейг уселась прямо на мостовую, усыпанную ореховой скорлупой. Почему ей казалось, что здесь непременно будет кто-то из Винтерхейма? Девушки поплелись обратно на корабль.

– Почто так рано вернулись? – Нарядный Эйольв сошел на берег. – Мы пробудем здесь несколько дней.

Торвейг сумрачно глянула, а вождь протянул ей несколько монет.

– Твоя доля. Как распродадимся, получишь еще.

Берсерка даже головы не повернула, а вот Рансу скоренько увязала серебро в платок и поклонилась Эйольву в пояс.

– Хочешь, найдем Олафа? – несмело предложила финка.

Олаф и другие хирдманны отыскались в корчме. Потеснились, давая девушкам место на широкой деревянной скамье. Торвейг принялась жевать жареное мясо, потребовала кружку пива, одним глотком осушила половину. Здешнее пиво было горьким и куда крепче того, что варили в Рогаланде. Берсерка доела кусок и потянулась за кувшином.

– Торвейг. – Рансу положила ей руку на плечо. – Не надо больше.

– Учить вздумала?! – Подруга резко развернулась. – Будто у меня своего ума нет!

Финка убрала руку.

Торвейг выпила еще. Рансу удовольствовалась узваром из яблок, отведала пирогов с рыбой, горячих, только из печки. Хороши были гардские стряпухи, и пироги у них вышли отменными, только Рансу нынче кусок не лез в горло.

Потом Торвейг собралась во двор, замешкалась, дергая на себя тяжелую деревянную дверь. Шедший следом высокий воин, по виду из эстов, грубо толкнул ее в спину: шевелись, мол, быстрее, коровища! Торвейг мигом развернулась и влепила ему оплеуху, парень прямо-таки обрушился на пол. Девушка прыгнула на него, ударила еще раз, в лицо. На нее бросились сразу двое, тоже, конечно, эсты.

Олаф вскочил на ноги:

– А ну, назад! И ты, Торвейг, тоже!

Берсерка вспрыгнула на лавку, схватилась за нож. Эсты обнажили короткие мечи.

– Да вы, гости дорогие, похоже, вежество позабыли!

Корчма притихла. Громкий голос принадлежал ярлу из русов: кольчуга на могучих плечах, меч у пояса. Сидящие с ним за столом воины пристально глядели на эстов.

– Я воевода княжий, Радомир. Чего не поделили, достойные люди?

– Эта бешеная, – быстро ответил молоденький эст с румяными, как у девушки, щеками, – чуть не изувечила Вайдо!

– Он первый грубо обошелся с ней, – подал голос Олаф. – Торвейг не из тех, кого можно безнаказанно задирать!

Воевода выглядел могучим, кряжистым, как столетний дуб. Холодные, будто из невытаявшего синего льда, глаза остановились на Торвейг.

– Если затеете здесь биться, – голос тоже был ледяным, – мои воины свяжут вас, как злодеев. Насидитесь в яме досыта, пока не уплатите виры князю. Вы меня поняли, урмане?

Побитый Вайдо злобно зыркнул на Торвейг, пригладил белесые волосы, что-то коротко сказал своим. Эсты понуро убрались за порог.

Берсерка гордо прошествовала на свое место, потянулась было за пивом, но железные пальцы Кривого Олафа схватили ее за ухо, принуждая нагнуть голову.

– Осторожней, Торвейг. Ты чуть было не учинила драку! Обязательно было лупить этого дерьмеца?

– Пусти ты! Да! – заорала Торвейг в ответ.

– Желаешь посидеть в яме, как разбойница?

– Пусть сначала скрутят меня! Я берсерка!

– Ума бы тебе, берсерка, – вздохнул Олаф. – Думаешь, воины местного конунга зря свой хлеб едят? У гардов мечи не тупее наших, уж поверь!

– Пусти, кому сказала! Ты кто такой, чтоб мне указывать? Муж, что ли? – Торвейг насмешливо подняла брови.

– Не умеешь пить, так не берись, берсерка, – засмеялся кто-то из воинов