Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

Первая вылазка не была ни провалом, ни успехом. Тест. Конфликт никуда не делся, рыцари по-прежнему смотрели на Стрельцов свысока, а Стрельцы отвечали глухой неприязнью. Зато появилась трещина в стене: один рыцарь обязан жизнью одному Стрельцу. Этого мало. Фон Альтхаус, скорее всего, убедит себя, что справился бы и сам, что барьер встал бы вовремя, что Стрига промахнулась бы. Людям свойственно переписывать собственные провалы, а гордость орденского рыцаря переписывала их втрое быстрее.

Однако это положит начало. Дитрих вспомнил, как в Минском Бастионе фракция модернистов начиналась с одного разговора с комтуром Хартманном. Старый набожный служака, для которого доктрина была священна, согласился сохранить жизнь одному инженеру после того, как Дитрих подобрал единственно верные слова. Одна трещина, за ней другая, за ней третья. За четыре года из одного разговора выросла параллельная структура, десятки спасённых специалистов в подвалах и комтур Зиглер, проводивший фиктивные казни по расписанию. Терпение окупалось. Здесь будет так же, если он не потеряет его.

Колонна прошла мимо обветшавшего верстового камня на развилке дорог, и Дитрих перевёл мысли на проблему, которая занимала его куда серьёзнее, чем тактические трения рейдовой группы.

Комтур Герхард фон Зиверт. Педантичный саксонец, бывший командир Верхлесской крепости с гарнизоном в пятьсот пятьдесят клинков, после визита Платонова и принесения общей клятвы держался отстранённо. Он не бунтовал, не подстрекал. Фон Зиверт просто молчал. Выполнял приказы, являлся на совещания, докладывал по форме и уходил, не задерживаясь ни на минуту. Ни единого лишнего слова, ни единого вопроса, ни единого взгляда, выходящего за рамки уставной субординации.

Молчание фон Зиверта, как знал фон Ланцберг по годам совместной службы, было опаснее чужого крика. Саксонец не принадлежал к числу фанатиков. Он не цитировал доктрину, не молился по три раза в день и не проповедовал чистоту магии перед строем. Фон Зиверт являлся ортодоксом-практиком, человеком, для которого Орден означал порядок, дисциплину и предсказуемость. Во время боя за Бастион он принял решения Дитриха без споров, затем принёс клятву Платонову, потому что маршал приказал, а маршалу фон Зиверт подчинялся. Выполнил приказ, подавив собственное мнение, и теперь переваривал произошедшее в одиночку, за закрытой дверью.

Около полутора сотен рыцарей тянулись к фон Зиверту. Не модернисты, не ортодоксы-фанатики. Середина, молчаливое большинство, привыкшее ориентироваться на тех командиров, которым доверяло. Эти люди смотрели на совместные рейды, на автоматы в руках Стрельцов, на странного князя, убившего их Гранд-Командора, глазами фон Зиверта. Если саксонец решит, что Орден сдали чужакам, что клятву из них выбили силой, что маршал променял честь на выживание, Дитрих получит внутренний раскол, с которым не справятся ни совместные рейды, ни новый метод поглощения Эссенции, ни любые другие преференции.

Нужно поговорить с Герхардом. Лично. Не на совещании и не в присутствии подчинённых, а с глазу на глаз, в обстановке, где педантичный саксонец сможет сказать то, что думает, не потеряв лица перед своими людьми. Подобрать ключ к нему будет непросто. Фон Зиверт не следовал слепо доктрине, а значит, аргумент «мы оба знаем, что доктрина — ложь» не годился. Фон Зиверт не искал выгоды, а значит, посулы титулов и привилегий вызовут лишь презрение. Саксонцу нужно было нечто другое: убедительная причина считать, что Орден продолжает существовать, что клятва Платонову не уничтожила его, а трансформировала. Что структура сохранилась, пусть и под новым знаменем.

Ворота монастыря показались из-за поворота дороги. Дитрих окинул взглядом колонну: рыцари впереди, Стрельцы позади, между ними те же пять шагов пустоты. Чуть меньше, чем утром, а, может быть, ему просто показалось.

Глава 16

Прочитав сообщение от Светлоярова, я набрал московский номер. Голицын взял не сразу. За окном кабинета тёмный Угрюм дышал вечерней прохладой, на площади мерцали огоньки фонарей, и где-то вдалеке перекликались часовые на стене.

На шестом гудке в динамике щёлкнуло.

— Прохор Игнатьевич, — голос московского князя звучал ровно, без тени сонливости, хотя время для светских бесед давно миновало, — рад слышать. Чем обязан?

— Добрый вечер, Дмитрий Валерьянович. Прошу простить за поздний звонок. До меня дошли слухи, что «друзья» собирались без меня. Стоит ли мне беспокоиться?

Пауза длилась ровно столько, чтобы Голицын оценил формулировку и решил, сколько карт выложить на стол. Я не упомянул совещание прямо и не назвал имён, давая ему пространство для манёвра. Хороший дипломат оценит заботу о его позиции. Плохой примет её за слабость.

— Беспокоиться стоит всегда, — ответил Голицын размеренно. — Ваш вопрос я понял. Панику поднимать рано. Ситуация пока под контролем. Я рядом.

«Рядом» — слово, которое ничего не обещает. Человек, стоящий рядом с тонущим, может протянуть руку, а может наблюдать за процессом с безопасного расстояния. Я отметил про себя: «рядом» и «на моей стороне» — не одно и то же. Вслух этого говорить не стал.

— Мне нужны детали, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я мягко, и мягкость эта стоила мне усилия, потому что в моей прежней жизни я получал сведения от подчинённых по первому требованию, а не выуживал их из союзников по капле. — Масштаб угрозы лучше понимать заранее, чем разгребать последствия.

Голицын молчал. Я слышал через динамик его дыхание и представлял, как московский князь взвешивает каждое слово на невидимых весах, прикидывая выгоду и риск. Потом он заговорил, и откровенность его ответа меня удивила.

— Состоялось некое совещание, — подтвердил Голицын. — Инициатор — Потёмкин. Присутствовали представители семи Бастионов. Этого недостаточно для формального кворума, но достаточно для иллюзии оного. Илларион Фаддеевич давил на два пункта: расширение экономической блокады ваших территорий и активация Арбитров.

Последнее слово он произнёс чуть тише, хотя линия была защищённой. Я сел прямее в кресле.

— «Арбитры»?..

— Совместное подразделение Бастионов, созданное для негласных ликвидаций, — аккуратно пояснил Голицын, словно говорил о вещах, которые предпочёл бы не обсуждать вовсе. — Небольшое, элитное, действует автономно. Решение о задействовании требует коллективного одобрения участников. За последние полвека «Арбитры» применялись дважды. Оба раза успешно.

Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

— И насколько серьёзен масштаб угрозы?..

— Лучшие боевые маги и солдаты от каждого Бастиона-участника. Чтобы вы поняли уровень, назову одно имя: Велеславский.

Голицын выдержал паузу, давая мне время переварить. Велеславский. Я знал этого человека, хоть и заочно. Архимагистр, лучший металломант Содружества. В отличие от большинства аристократов, давно превративших свой дар в украшение для светских приёмов, Велеславский буквально жил ради войны. Пока равные ему по титулу коллекционировали поместья и выбирали ткани для костюмов, этот человек колесил по горячим точкам планеты. Африка, Азия, Южная Америка — везде, где регулярно лилась