Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

значит требовать его отменить, а это совершенно другой масштаб усилий, политических, военных и экономических. Вот реакторы, вот лабораторное оборудование, вот медицинские приборы. Хотите покупать — давайте обсуждать условия. Не хотите — я продам Казахской Орде, Ломбардской лиге, заокеанским державам. Очередь выстроится сама. В такой ситуации квоты на мой товар будет устанавливать не Потёмкин, а рынок.

Я не питал иллюзий: производить всё в одиночку невозможно. Мне понадобятся магофоны из Новосибирска, транспорт из Москвы, топливо из Баку. Система взаимозависимостей никуда не денется, и рано или поздно мой Бастион станет её частью. Разница между участником, который закрывает уникальную нишу и торгуется на равных, и участником, которого пустили из милости и могут выдавить в любой момент, была для меня очевидна. Голицын предлагал второй вариант под соусом первого, потому что не видел всего замысла. Нет, выбор очевиден.

Строить нужно быстрее, чем противники договорятся. Пока Потёмкин торгуется за голоса и ищет союзников, пока разведка Бастионов прочёсывает мои территории в поисках котлована, я должен довести дело до конца. Когда генератор заработает и из-под земли выйдет первая партия оборудования, разговор примет совершенно иную тональность. Пятидесятилетний дефицит, который весь мир испытывает с момента гибели Минского Бастиона, а также дефицит, о котором мир ещё даже не подозревает, — я смогу покрыть и то, и другое. Подобного рода дефицит — это козырь, который работает только при наличии готового продукта. Покажи образец, и получишь очередь из покупателей. Расскажи о планах, и получишь очередь из тех, кто хочет эти планы похоронить.

Попробуй уничтожь единственного поставщика того, что тебе отчаянно нужно. Арбитры хороши против мишени, от которой можно избавиться без последствий. Против производителя, закрывающего хронический дефицит всей системы, они бессмысленны. Зачем ломать то, что выгодно всем?..

Мне есть что предложить этому миру. Осталось успеть это построить.

* * *

Я шёл впереди, пригибая голову под низкими каменными притолоками. Свежезакреплённые под потолком светокамни бросали во все стороны ровный белый свет, разгоняя густой, как чернила, мрак. За мной двигались Василиса, Арсеньев с кожаной папкой, прижатой к груди, Бирман и двое его инженеров — сухопарый Озолс с планшетом для замеров и молчаливый Фишер с потрёпанным блокнотом. Замыкал группу Молчанов, чья широкая фигура перекрывала коридор почти целиком.

Перед выездом из Владимира я заглянул к Аронову. Опытный фантазмант выслушал задание, кивнул без лишних вопросов и через четверть часа создал в моём кабинете мобильную иллюзию, от которой дёрнулся бы даже Коршунов. Силуэт у окна с магофоном в руке, неторопливые жесты человека, ведущего беседу, чашка чая на подоконнике, взгляд, скользящий по улице. Иллюзия будет работать до вечера, периодически меняя позы и перемещаясь между окном и столом. Процедура отныне регулярная: каждый мой выезд в Гаврилов Посад прикрывается «двойником» в резиденции, иначе слишком частое посещение острога привлечёт внимание. Мне приходилось прятаться от чужих глаз в собственных владениях, и сам этот факт говорил о плотности вражеского наблюдения лучше любого доклада разведки.

Коридор шёл под уклон, забирая всё глубже. Своды расширялись по мере спуска. Я касался рукой стены и ощущал своим даром структуру породы, пронизанную тонкими нитями давно мёртвой энергии. Трёхсотлетнее присутствие некроэнергии изменило сам камень — порода стала плотнее обычного гранита и приобрела маслянистый отблеск, тускло мерцавший в свете огоней. Воздух здесь стоял холодный, неподвижный, с привкусом железа и старой пыли. Предки, строившие эти ходы сотни лет назад, рассчитывали коридоры на перемещение тяжёлых грузов — ширина позволяла проехать гружёной телеге. Возможно, Бранимир Чернышёв тоже планировал здесь производство, прежде чем его амбиции открыли дверь, которую не следовало трогать.

Мы прошли мимо зала, где когда-то стоял портал. Провал в стене был заложен, и за кладкой угадывался обвалившийся потолок и чернота. Я не задержался. Прошлое этого места я знал и без того, чтобы в него всматриваться.

Первые залы встретили нас стуком и скрежетом камня. Десяток рыцарей-геомантов, переведённых на подземные работы ради секретности, расчищал завалы и формировал стены. Привлечь их оказалось проще, чем вытащить магов из Академии Угрюма: перемещение членов Ордена не вызывало вопросов, а допуск к тайне ограничивался людьми, уже связанными клятвой. Работа шла уже неделю. Птенцы Дитриха трудились добросовестно, хотя разница в настроении бросалась в глаза. Молодой парень из модернистов ровнял стену с видимым азартом, вкладывая в заклинания больше энергии, чем требовалось. Камень под его руками ложился гладко, почти декоративно. Рядом рыцарь постарше, угрюмый мужик с лицом, вытесанным из того же камня, которым он ворочал, делал ту же работу с выражением человека, перетаскивающего мешки на складе: скучно, нудно, но по крайней мере начальство не беспокоит. Бывшим боевым магам ковырять породу было не в радость. Я заметил разницу в их отношении, прошёл мимо и промолчал. Результат был одинаков, а мотивация — дело времени.

Василиса остановилась у расширения коридора, развернула на стене проекцию плана и начала показывать текущее состояние подземелий. За неделю геоманты расчистили и укрепили два коридора и начали работу над первым крупным залом.

— Некроэнергия не мешает формированию, — пояснила она, ведя пальцем по контуру будущего машинного зала. — Скорее наоборот. Камень, напитанный ею за три столетия, стал плотнее обычной породы и легче поддаётся геомантской обработке.

Парадокс, но Кощей, убивший этот город, оставил строительный материал крепче любого гранита.

— И это не всё, — добавила Василиса, понизив голос, хотя кроме нас в этом участке коридора никого не было. — На третий день обнаружился побочный эффект. Остаточная некроэнергия в породе создаёт экран от магической разведки. Любые сенсоры и дроны, даже если окажутся прямо над нами, не смогут просканировать подземелья. Порода гасит сигнал полностью.

Я усмехнулся, хотя весёлого в этом было немного. Бранимир Чернышёв, погубивший свой город, сам того не ведая, оставил идеальный строительный материал и защиту от вражеской разведки. Мёртвый князь-Кощей продолжал помогать, пусть и посмертно.

Мы двинулись дальше. Бирман развернул тубус с чертежами — минские, с инвентарными бирками, которые он хранил бережнее, чем иной книжник хранит первые издания особо редких произведений. Озолс шёл рядом, держа планшет с замерами наготове, Фишер записывал в блокнот каждый поворот и каждую отметку.

Первым осмотрели будущий машинный зал. Просторное помещение с высокими потолками, достаточное для размещения производственных линий. Пол можно было легко выровнять до монолитного состояния, несущие стены усилить. Бирман обошёл зал с рулеткой, останавливаясь у каждой поверхности, прикидывая расстояния, и коротко кивнул.

— Двенадцать минских агрегатов встанут легко, — произнёс он, сверяясь с чертежом. — Плюс три-четыре иностранных для обратной инженерии. Останется запас для расширения, когда начнём выпускать собственные станки.