Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

перестраивал связку в колесо. Каждая руна соединялась не только с соседними, через центральную ось генератора прокладывались дополнительные каналы к противоположным узлам. Паутина вместо цепочки. Потери энергии при такой конфигурации падали втрое. Эффективность росла пропорционально. Не могу, увы, похвастаться, что за этим открытием стоял я. Это было бы неправдой, потому что это тоже изобрёл Трувор.

Алмазный наконечник инструмента касался металла, и я вёл линию, чувствуя сплав кончиками пальцев через рукоять, ощущая, как руна ложится в структуру металла, как контур откликается на нанесённый рисунок едва уловимой вибрацией. Глубоко запавшие глаза Карла следили за каждым движением. В какой-то момент он сверился с гамбургскими чертежами и обнаружил расхождения, что тут же озвучил.

Услышав объяснение, Бирман промолчал. Достал из кармана огрызок карандаша, перевернул одну из калибровочных таблиц чистой стороной вверх и начал считать. Сначала в уме, потом на бумаге. Столбцы цифр ложились ровными строчками, перетекали в формулы, формулы складывались в итоговое значение. Кёнигсбержец проверил результат дважды, потом кивнул.

— Математика сходится, — его голос звучал ровно, без выражения. — Только так сейчас никто не делает. Просто не умеет… Откуда вы это знаете?

— Из старых книг, — равнодушно ответил я, нанося очередную линию.

Бирман посмотрел на меня долгим взглядом и явно не поверил. Я видел это по тому, как сжались его губы и как он чуть качнул головой, словно отбрасывая вопрос, на который не рассчитывал получить честный ответ. Спрашивать дальше не стал. Отвернулся к своим таблицам.

Десять часов работы. Каждая руна выверялась по калибровочным данным минских инженеров, бесценным плодам двадцати лет пересчётов, а затем корректировалась мной. Некоторые узлы я менял целиком, заново прорисовывая связи, заново вычисляя углы. Фишер исписал полблокнота поправками.

К рассвету контуры были нанесены. Я поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. Колени ныли, поясница стреляла при каждом движении, и пальцы правой руки свело судорогой от многочасового напряжения. Покрутил кистью, сжал и разжал кулак несколько раз, пока мышцы не расслабились.

Позже, когда я уже поднимался по лестнице к выходу, Бирман сказал Фишеру за моей спиной, думая, что я не слышу:

— Каким образом этот человек знает о рунной интеграции больше, чем вся гамбургская школа?..

Память вернула меня в настоящее, к гулу вентиляции и негромким голосам техников, заканчивавших калибровку. Мысли мои потекли дальше, перебирая то, что происходило параллельно со стройкой.

Противодействие оппонентов нарастало с каждым месяцем. Секретность становилось всё труднее поддерживать, и Коршунов докладывал регулярно, причём каждый доклад выходил хуже предыдущего. В ноябре в окрестностях Гаврилова Посада засекли двух новых агентов, первых шпионов на периферии. В декабре Потёмкин усилил блокаду, перекрыв даже обходные каналы через посредников. Стремянникову пришлось перенаправить закупки через Европу, Ближний и Дальний Восток, что удлинило логистику на недели и увеличило стоимость каждой позиции.

В январе агенты Коршунова и Крылова, бдившие в Гавриловом Посаде, вычислили попытку внедрения: человек пришёл наниматься каменщиком с безупречными рекомендациями и навыками, которые не вязались с его легендой. Его взяли тихо, допросили и посадили под арест до завершения стройки. В феврале аэромант был засечён над Гавриловым Посадом на высоте, с которой хорошая оптика позволяла разглядеть передвижение людей и грузов. Его ликвидировали. Самое смешное, что Потёмкин сам рассекретил заказчика того мага, прислав ноту протеста, утверждая, что его аэромант занимался климатическими исследованиями и картографией. Я не потрудился ответить. Зачем попусту переводить бумагу?..

В марте Коршунов доложил худшее: аналитики Потёмкина начали сопоставлять объёмы грузов, идущих в Посад и обратно, с объёмами Реликтовой добычи. Цифры не сходились. Входило больше, чем можно было объяснить нуждами острога и переселенцев. Удавка сжималась.

Фантазмант Аронов вероятно трижды проклял свой дар. Каждый раз, когда я уезжал в Гаврилов Посад, в Угрюме появлялась моя иллюзия. Венедикт довёл мастерство до того, что копия воспроизводила не только внешность, но и манеру двигаться, характерные жесты, даже привычку потирать переносицу при чтении документов. Частота поездок росла, генератор требовал моего личного участия, и Коршунов предупредил прямо: ещё месяц или два, и кто-нибудь заметит, что князь бывает в двух местах одновременно. Родион не паниковал, это было не в его природе, однако сухой тон доклада говорил достаточно. Я понимал: окно закрывается. Бастион должен заработать до того, как его найдут.

Пока я прокручивал в голове стройку и противодействие, жизнь вокруг не останавливалась.

За пять месяцев образовательная система, которую я начал строить ещё в Угрюме, выросла из зародыша в работающий организм. Школы для простонародья, девять штук, действовали уже во всех четырёх княжествах. Проблемы, с которыми столкнулась Лопухина в начале, были решены. Гнилые перекрытия в костромской школе заменили за неделю после того, как Тимур лично позвонил местному чиновнику и объяснил ему, чем чревато обрушение потолка на головы учеников и последующее бурное неудовольствие князя Платонова. Бояре Скопцов и Курбатов, давившие на учителей в Муроме, угомонились после визита Безбородко, который разъяснил им нашу позицию с характерной для бывшего боевого мага прямотой.

Кадетский корпус во Владимире перевёл первый поток на второй год обучения: более трёхсот бывших сирот, которые теперь умели читать, считать, стрелять и разбирать автомат. Техникумы и инженерные корпуса, гордость Лопухиной, заработали во Владимире и Муроме, третий достраивался в Ярославле. Именно туда пошли минские старики и их потомки. Тот самый дед, который полвека назад калибровал рунные контуры генераторов в Минском Бастионе, теперь учил двадцатилетних парней из деревень различать марки стали. Для шпионов других Бастионов всё выглядело логичным продолжением моей политики: академия, меритократия, социальный лифт. Для меня это был кадровый конвейер, без которого Бастион захлебнётся в первый же год полноценной работы.

Зима выдалась урожайной на свадьбы. Первая: Гаврила и Анфиса. Бывший охотник из Угрюмихи, ставший моим телохранителем, и девушка-эмпат, которую я когда-то вытащил из лечебницы Фонда Добродетели. С удовольствием я стал свидетелем. Борис, к всеобщему удивлению, обнаружил талант к застольным речам и вызвался быть тамадой. Гуляли два дня, и на второй вечер Захар раздобыл где-то балалайку и играл до полуночи. Инструмент была расстроен, Захар играл скверно, и никого это не волновало.

Вторая свадьба прошла тише. Матвей Крестовский и Раиса Лихачёва, метаморф и тенебромантка, два усиленных бойца гвардии. Оба не любили шум и внимание к себе. Гостей было немного, речи короткие, музыки не было вовсе. Я видел, как Матвей, способный в боевой форме разорвать Стригу голыми руками, не мог совладать с дрожью в пальцах, надевая кольцо на палец Раисы. Его огромные ладони, привыкшие ломать и крушить, двигались с мучительной аккуратностью, как будто он боялся сломать тонкий ободок золота. Раиса