Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

уверенность. — Я не просто так здесь нахожусь, Владимир Александрович, у меня прямые полномочия. Нас ждут в Центре. Я передам, что мы идём брать генерала, и они вышлют всё, что потребуется. Но учти: по данным разведки, этот штабной чин пробудет в Красном Береге от силы две недели. Больше он там не задержится. А значит и у нас времени четыре дня.

— Четыре дня на всё про всё? — задумчиво протянул Белый, словно прикидывая в уме немыслимые сроки. — Маловато. Убийственно мало.

— Именно, — кивнул Лебедев. — Поэтому затягивать нельзя ни на час. На подготовку людей и получение груза у нас всего четыре дня. Ещё трое суток уйдёт на скрытный переход и доразведку на месте. Если немцы свернут штаб раньше времени, если генерал Юлиус фон Бурнут уедет — мы упустим единственный шанс, и тогда все наши усилия будут напрасны.

Разговор явно был закончен, но в моей голове уже давно сидела одна мысль, которую я держал про запас. И вот наконец подвернулся шанс. Я перевёл взгляд с карты на Лебедева и обратился:

— Товарищ майор, — уверенно начал я, — разрешите создать отряд из подростков. Многие из них уже показали себя в деле. Они не боятся леса, знают, как выживать в любых условиях. Если дать им оружие и обучить, хотя бы основам, — они принесут пользу Родине.

Белый скептически усмехнулся, его губы искривились в пренебрежительной гримасе.

— Опять ты за своё, Степан, — процедил он сквозь зубы. — Что, боевые ясли нам тут устраивать?

Но Лебедев задумался. Его взгляд, словно маятник, несколько раз перемещался с моего лица на Белого, а затем обратно.

— У нас уже есть такие отряды, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало неожиданное понимание. — И «сыны полка» на фронте, и партизанские группы из подростков в других местах. В некоторых соединениях это действительно работает. Если ты готов за них отвечать, если они не подведут, и ты веришь в них, — я даю согласие. Сформируй отряд. Подготовь их за эти дни. Посмотрим, что из этого выйдет.

Белый хотел было возразить, но Лебедев остановил его коротким, решительным жестом, не оставляющим места для споров.

— Время покажет, Владимир Александрович. Если Степан готов взять на себя такую ответственность — пусть пробует. У нас любой боец приближает победу. Особенно здесь, в оккупации. Каждый человек на счету, людей катастрофически мало. Хуже не будет. Мы не можем пренебрегать никакой помощью. Да и можно было бы думать, как твой отряд переводить в бригаду. Вот… обрастай отрядами.

С этими словами Лебедев резко поднялся, давая понять, что дискуссия окончена.

— Товарищи… за работу! — сказал он.

Я вышел из землянки, ощущая, как плечи сами собой расправляются, а лёгкие наполняются прохладным воздухом.

Вечер уже накрыл лес. Большинство партизан уже спали или отдыхали в тишине в закутках. Мысли о землянке, о мягкой подстилке и о беспробудном сне, казались единственным спасением от навалившейся усталости и груза сегодняшнего дня.

Но не успел я сделать и пары шагов в сторону землянки, как из тени, меня решительно потянули за руку.

Передо мной возникла Лиза. Её глаза светились в темноте, полные тревоги и чего-то ещё, неуловимого.

— Я знала, Степан, — прошептала она, голос её дрожал от сдерживаемых эмоций, — знала, что тебя оправдают! За такой подвиг… тебя не могли не оправдать. Ты же не в обиде на меня?

Её руки крепко сжимали мои ладони, словно она боялась, что я вырвусь, развернусь и уйду, оставив ее наедине со своей измученной совестью.

— Я не в обиде, Лиз, — спокойно улыбнулся я. — Но сомнения в том, что могу тебе довериться, есть. Сама понимать должна.

Она открыла рот, словно собираясь что-то спросить, но слова замерли на губах, не успев вырваться наружу. И тут же, она вдруг, резко подавшись вперёд, впилась в мои губы жарким, отчаянным поцелуем.

В этом поцелуе не было ни капли романтики. Только горький привкус вины за вынужденное, продиктованное жестким уставом предательство, и дикий, пульсирующий адреналин. От неожиданности я на долю секунды опешил, но молодое тело, отреагировало быстрее, чем разум успел скомандовать «отставить».

Я ответил на поцелуй. Жёстко и властно. Мои руки, словно живя своей собственной жизнью, скользнули по её спине, спустились ниже и уверенно, по-хозяйски сжали упругие ягодицы, вжимая горячее женское тело в себя. Лиза тихо, прерывисто выдохнула, поддавшись навстречу, словно ища защиты, опоры и полного забытья в этой внезапной вспышке первобытной страсти.

И в этот самый момент, когда грань контроля уже начала истончаться и рваться, когда я услышал полный истомы стон, а ее руки поползли под мою гимнастерку, нащупывая ремень, из густых зарослей неподалеку донесся приглушённый, сиплый шепоток.

— Гля, Михалыч, чё делается… — хрипло пробасил кто-то в темноте.

— Тихо ты, дурень, спугнёшь! — зашипел второй старческий голос.

— Да куда там спугнёшь, он её уже за зад ее мацает. Как думаешь, завалит он её сейчас в кусты или нет?

— Да ну, не сдюжит малец. Это ж энкавэдэшница, она ему потом за такое самоуправство причандалы-то отстрелит…

— А я говорю, трахнет! Ты посмотри, как присосались, аж искры летят… Спорим на кисет махорки?

Я резко отстранился, словно меня окатило ледяной водой из колодца. Слух мгновенно вычленил направление, откуда доносились звуки.

Лиза, тяжело дыша, сначала непонимающе заморгала, глаза дико сверкнули от возбуждения. А в следующее мгновение до неё донесся сдавленный скабрезный смешок из кустов.

Она испуганно замерла. В бледном свете луны было отчётливо видно, как густая, пунцовая краска стыда заливает её лицо. Сержант госбезопасности, элитный боец, хладнокровный снайпер… сейчас она выглядела как застуканная на сеновале деревенская школьница.

Лиза судорожно дёрнула подол гимнастёрки, поправляя форму. Она резко отвернулась, не посмев взглянуть на меня, и пряча пылающее лицо, метнулась прочь, мигом растворившись в ночных тенях лагеря.

Я медленно повернулся к зарослям. Наклонился, нащупал под сапогом увесистый сук и с силой, не целясь, метнул его в кусты. Раздался глухой удар, сдавленный мат и треск ломающихся веток.

— Ты чего? Озверел в край? — из кустов высунулись два возмущенных престарелых партизана.

— Эх вы, не стыдно-то? Дядьки уже старые, седина поди во все места лезет, а по кустам шкеритесь, как пацанва сопливая, — негромко, с откровенной брезгливостью бросил я. — Обидели девчонку. Чего вы дурью маетесь-то? Самим-то не тошно? Тьфу…

Мужики разом стушевались. Их показная обида как-то сразу сдулась, сменившись неловкостью.

— Да мы чего… мы тут просто сидели, — виновато забормотал один из них, поправляя шапку. — А вы тут это… сами пришли. Мы-то что… мы ж ничего такого…

— Покурить мы отошли, — сипло поддакнул