Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

У подъезда Смольного стояли чёрные «эмки», несколько полуторок и мотоцикл с коляской; сновали связисты, милиционеры проверял пропуска.

Шарков предъявил приглашение.

Часовой внимательно сверил фамилии, фото, отметил что-то в списке, молча кивнул и отступил в сторону.

— Сюда, — негромко сказал Шарков.

Мы поднялись на второй этаж; прошли по коридору до небольшого зала заседаний.

В центре, слегка наклонившись над лежавшими на столе бумагами, негромко разговаривал с секретарём Пётр Сергеевич Попков — тот самый Попков, невысокий, крепкий, в простой френче без орденов и медалей, тёмные волосы зачёсаны назад.

Он что-то быстро отметил карандашом на полях документа, поднял голову, коротко обменялся несколькими словами с подошедшим человеком и снова вернулся к бумагам.

Сразу чувствовалось — слушать он будет внимательно, но ещё внимательнее — спрашивать.

Мы сели почти в самом конце длинного стола, Шарков положил перед собой папку с расчётами.

Ещё минута — и заседание должно было начаться.

В этот момент дверь снова открылась, и я услыхал знакомый голос.

— Прошу прощения, товарищи…

В зал вошёл Пётр Шорников.

Рядом с ним шли двое незнакомых мне людей в штатском и высокий седой мужчина с петлицами генерал-майора инженерных войск.

Шорников что-то негромко говорил им на ходу, а потом повернул голову и взгляды наши встретились.

Он заметно вздрогнул — явно не ожидая увидеть нас здесь и уверенность на лице его сменилась настоящим удивлением, а затем брови его сдвинулись.

В эту секунду Попков поднялся.

— Товарищи, прошу поторопиться. Начинаем.

Глава 26

Попков поднялся — невысокий, но коренастый, широкоплечий, он не производил впечатления человека, любившего длинные речи.

— Товарищи, повестка дня у вас имеется. Начинаем — и сел.

— Вопрос первый, — секретать, напротив, поднялся. — «О работе государственной коммерческой торговли», докладчик…

Я пропустил имя, мне оно ничего не говорило.

Поднялся плотный мужчина в аккуратно застёгнутом полувоенном френче, положил перед собой несколько листов, откашлялся.

— Выполняя принятые решение… за истекший период государственной коммерческой торговлей города реализовано продовольственных товаров на сумму…

Посыпались цифры — десятки миллионов рублей, поступления в городской бюджет, отчисления в союзный, рост товарооборота, расширение сети магазинов, улучшение ассортимента — «особо отличился коллектив кондитерской фабрики имени товарища Микояна, на двадцать пять процентов увеличив выпуск тортов и пирожных…»

Ай да Валя Горохова, постаралась.

Говорил докладчик уверенно, материалом владел, видно было, что знает каждое число и готов за него отвечать.

— … особенно высоким спросом пользовались мясные продукты, масло, сахар, крупы…

Ну да, именно это люди сейчас и покупают, а не ткани, не мебель и не велосипеды. Несколько месяцев спустя это станет дороже золота.

Докладчик между тем продолжал:

— … таким образом, предпринятые меры позволили значительно увеличить поступления денежных средств…

Деньги, опять деньги; они в исполкоме всё ещё измеряли успех рублями.

А я — тоннами.

Каждый килограмм масла, ушедший сегодня в свободную продажу, уже не лежал на складе.

Каждый мешок муки, потраченной на торты, уже нельзя было сохранить про запас.

Люди, конечно, не могли этого знать — да и как бы они могли?

Для них война по-прежнему оставалась войной, что гремела где-то далеко. И, если у человека есть деньги, почему он не может купить кусок масла?

Логика была безупречной и потому особенно страшной.

— … вместе с тем ещё встречаются отдельные недостатки…

Попков разом поднял голову.

— Какие именно? Докладывайте точнее.

Докладчик заглянул в бумаги.

— Отмечены случаи несвоевременного подвоза товаров…

— Причины выяснены?

— Не выполнялись заявки по подаче автотранспорта…

— Кем именно? Фамилия.

Докладчик замялся.

Попков повторил, но уже жёстче:

— Кто отвечает?

Докладчик как-то не слишком уверенно назвал ответственного.

Попков что-то быстро записал карандашом.

— Дальше.

Доклад продолжился, и я поймал себя на том, что всё сильнее сочувствую выступавшему — он не пытался ничего скрывать, не приукрашивал, не оправдывался, он действительно делал своё дело и делал его, насколько я мог понять, хорошо.

Беда заключалась совсем в другом — он отвечал за торговлю, начальник Ленгортранса — за машины; директор «Треста складских помещений» — за, соответственно, склады.

Каждый честно работал на своём участке — и никто не смотрел на город как на целое.

…Потом докладывал начальник хлебопекарного треста. Следом попросил слова кто-то от Ленгортранса, «позвольте ответить на прозвучавшую тут критику…»

За ним — ещё кто-то из складского хозяйства.

Потом речь зашла о холодильниках, о снабжении предприятий общественного питания, потом о таре, о железнодорожных перевозках и так далее.

Постепенно отдельные доклады начали сливаться для меня в один непрерывный поток цифр, процентов, заявок, вагонов, автомобилей, тонн, кубометров и неизменных обещаний «устранить выявленные недостатки в кратчайший срок».

И что самое главное — никто не лукавил.

Если докладчик говорил, что ему не хватает двадцати машин, значит, действительно не хватало двадцати машин, а не пятнадцати и не тридцати.

Если жаловался на отсутствие тары — значит, её действительно не было.

Если просил ускорить согласование — то вовсе не потому, что пытался прикрыть собственную нерасторопность.

Люди честно описывали те препятствия, с которыми сталкивались каждый день.

Попков вёл заседание жёстко и требовательно. Обрывал пустые разглагольствования, добивался конкретных сроков, ответственных за выполнение, всё это очень деловито и без лищних слов.

Да, я видел того Петра Сергеевича Попкова, что всего через несколько месяцев будет спасать город от голодной смерти. И спасёт — но не всех, далеко не всех…

И всё-таки меня не отпускало ощущение какой-то странной незавершённости —никто не спорил о том, что делать сегодня, спорили лишь о том, кто именно должен это сделать.

А завтра при этом существовало словно бы само по себе.

Никто не произнёс слов «если фронт подойдёт к Ленинграду».

Никто не спрашивал, сколько дней город сможет прожить без подвоза продовольствия; никто не интересовался, не следует ли уже сейчас начать рассредоточение запасов — но не потому, что люди эти были недальновидны или неумны, просто сама постановка таких вопросов пока казалась невероятной.

Война существовала — но словно где-то отдельно.

Она уже влияла на количество вагонов, на перебои с поставками, на нехватку рабочих рук — однако всё ещё не воспринималась как сила, способная в один день изменить весь уклад жизни огромного города.

Я посмотрел через стол — Шорников сидел во втором ряду, вполоборота ко мне; перед ним лежала толстая папка с аккуратно разложенными закладками. Он почти не поднимал головы, время от времени делая короткие пометки остро заточенным карандашом. Один раз что-то тихо сказал сидевшему