Вор Мертвого города - Андрей Глухарёв

нему ходили галеоны с алыми парусами, в его водах ловили жемчуг, стоящий целые состояния. Сейчас оно полностью оправдывало свое название, но в этом не было ни капли романтики. Вода, начинавшаяся в полумиле от нашего скалистого спуска и уходящая далеко за горизонт, сливаясь с серым небом, была невероятного, ядовито-синего цвета. Насыщенного, глубокого сапфирового оттенка, который резал глаз своей неестественной яркостью на фоне серого пепла и черных гор. Но море было абсолютно, пугающе мертвым.

Здесь, на открытом пространстве, дул постоянный, ровный ветер. Он трепал наши грязные плащи, выл в ушах, рвал остатки золотистых волос на голове Молчуна, капюшон которого откинуло назад. Но на поверхности Сапфирового моря не было ни единой волны. Ни малейшей ряби. Ни белой кромки пены у берегов. Вода лежала ровной, идеальной гладью, как колоссальное, отполированное зеркало или лезвие гигантского синего клинка.

* * *

Я наблюдал за ними, остановившись в паре шагов от зева пещеры, пока мои сапоги медленно погружались в серый прах Пепельных Равнин.

Выйдя из-под давящих сводов Змеиного Хребта, мы должны были просто рухнуть на землю от изнеможения или продолжить путь, чтобы убраться подальше от Ущелья Слепого Короля. Но Бран и Харгрим предпочли задержаться. Горец тяжело развернулся. Он сбросил свои сумки в пепел, подошел к осыпи у края пещеры и, кряхтя от натуги, поднял угловатый, тяжелый обломок черного базальта, размером с хорошую тыкву. Бран вынес его за пределы горной тени, туда, где начиналось море серой слюды, и с глухим стуком впечатал камень в землю.

— Криво ставишь, волосатый, — раздался скрипучий голос Харгрима.

Гном подошел вразвалочку, волоча за собой свой боевой молот. Он остановился напротив горца, критически оглядел криво торчащий камень и с силой пнул его подбитым железом сапогом, заставляя базальт глубоко, намертво сесть в пепельную корку.

— Он любил, когда всё ровно, — пробурчал подрывник, отводя взгляд.

Бран не стал огрызаться. Северянин лишь стянул с руки перчатку, пропитанную грязью и потом. Он провел мозолистым пальцем по свежей ране на своем предплечье, собирая каплю собственной густой крови, и грубо, размашисто провел ею по черному камню. Одна ровная, багровая черта.

— Он был напыщенным, визгливым ублюдком, — тихо, почти торжественно произнес Бран, глядя на это жалкое импровизированное надгробие. — И духи предков вряд ли пустят его за свой стол в таких нелепых штанах. Но он не побежал. Когда пришло время, он ударил первым.

Харгрим громко, с хрипом втянул носом холодный воздух. Гном запустил руку за пазуху и вытащил свой рабочий инструмент — короткое, узкое зубило из вороненой стали. Он присел на одно колено перед базальтовым обломком.

Два резких, звенящих удара рукоятью кинжала по зубилу. Каменная крошка брызнула в серый пепел.

Я прищурился. Это была не гномья руна. И это был не знак Великой Наковальни. Харгрим, презиравший всё, что не было связано с подгорным ремеслом, высек на камне два идеально ровных, перекрещивающихся штриха. Символ скрещенных дуэльных кинжалов. С идеальной симметрией, которую так боготворил мертвый южанин.

— Глупая, показушная смерть, — проворчал гном, смахивая пыль с высеченного рисунка своей жесткой рукавицей. — Но, клянусь Горном, его срезы были чище, чем у лучших резчиков по камню в моих кланах.

Они простояли так еще несколько секунд. Огромный, перепачканный грязью дикарь с Севера и короткий, пропахший порохом гном. Они смотрели на кусок уродливой горной породы, торчащий посреди мертвого моря праха. Самый издевательский и в то же время самый честный памятник для человека, который больше жизни ценил шелк, золото и восхищенные взгляды толпы.

Никаких молитв. Никаких слез. Только суровое признание чужого мастерства теми, кто сам убивал ради монет.

Бран первым отвернулся, натянул перчатку и молча пошел к своим вещам. Харгрим сплюнул в пепел — не на камень, а в сторону — и, прихрамывая, побрел следом.

Я наблюдал за этим с холодным пониманием. В Кожевенном ряду мы не ставим камней. Мы просто делим долю убитого. Но здесь, на границе с Эре-Нергалом, этот кусок базальта был нужен не Лорису. Он был нужен им. Бран и Харгрим закрепили этим камнем простую мысль: даже если этот проклятый мир перемелет нас в труху, кто-то должен запомнить, что мы не сдались без хорошей драки.

Я молча поправил ремень арбалета на плече и зашагал следом за остальными, оставляя одинокий черный камень позади, на растерзание пепельному ветру.

* * *

Каждый наш шаг по Пепельным Равнинам был маленьким актом святотатства. Слюдяная корка ломалась, высвобождая из-под себя густую, мелкую пыль. Пепел оседал на наших перепачканных кровью и слизью плащах, въедался в поры кожи, забивался в волосы и ноздри. Я чувствовал на губах этот тошнотворный, сухой меловой привкус древнего костного мозга. Спустя всего час пути наш отряд утратил все свои различия. Исчезли рыжая борода горца, темная кожа моей куртки, потускневшие остатки брони Крэга и синяя мантия волшебницы. Мы все стали одинаково серыми. Пыль вылепила на наших лицах посмертные маски, превратив нас в процессию призраков, бредущих по дну высохшего океана. Мы уже выглядели как мертвецы. Эре-Нергал словно требовал соблюдения местного дресс-кода задолго до того, как мы пересечем его границы.

Время ползло, как искалеченная гусеница. Серое небо не позволяло определить, сколько часов мы идем — день и ночь здесь, казалось, слились в вечные сумерки.

Даррен остановился первым. За ним замерли остальные. Я сделал полшага в сторону, выходя из-за широкой спины Крэга, и мой взгляд уперся в то, что открылось на горизонте.

Мое дыхание перехватило. Я — вор. Я видел шпили императорского дворца в Столице, видел колоссальные башни Коллегии Магов, бросающие вызов облакам. Я думал, что знаю, что такое величие. Я был глупцом.

Там, на востоке, вырастая прямо из серой пустоши, стоял Эре-Нергал. Город Мертвых.

Он не подчинялся законам архитектуры или здравого смысла. Это была исполинская, черная рана на теле мира. С такого расстояния — а до него оставалось еще не меньше двадцати лиг — он должен был казаться лишь неясным пятном. Но его размеры подавляли, сминали человеческий разум, заставляя чувствовать себя ничтожной букашкой.

Огромные, вытесанные из черного, поглощающего свет камня крепостные стены изгибались под немыслимыми углами. За ними в небо вонзались сотни шпилей. Они были похожи на переломанные, почерневшие от гнили ребра гигантского чудовища, тянущиеся к небу в немой мольбе. Здания не имели окон, только слепые, черные провалы, похожие на вырванные глаза. В центре этого архитектурного безумия, возвышаясь над всем остальным, давя своей массой, стоял Дворец