Злая: Детство - Грегори Магуайр

себя одной из нас, – продолжает Эльфи. – Может, и ты так думаешь. Но это не так. Она не справится даже с Панци. Разумнее всего улизнуть ранним утром, пока она не проснулась. Она спит очень крепко, ты же знаешь. Иначе мы бы хоть иногда завтракали вместе. Мы встанем до зари. В этот раз Панци будет паинькой. Ему она точно не нужна в роли мнимой матери – так же, как и… как и никому другому.

– Она хорошая женщина, – говорит Фрекс безнадёжно.

– Если ты возьмёшь её с собой, она лишится этой «хорошести», – возражает Эльфи. – Хорошей она является в первую очередь в глазах своих соседей.

– Ты жестока, Эльфаба, и малодушна. У тебя нет никаких причин ревновать к ней.

– Ты бы и сам был несчастен, если бы в обмен на её общество отобрал её доброе имя. А после нашего отъезда она может спокойно сдать свой дом новым жильцам. Она прекрасно умеет о себе позаботиться.

Долгое, очень долгое время они смотрят друг на друга в упор – ни один не может отвести взгляд. За полуоткрытой дверью посапывает во сне хозяйка. Фрекс оставляет в доме последнюю вещь, некогда принадлежавшую Мелене, – парчовый кошелёк, в который прячет небольшую пачку сложенных купюр: последний платёж. Он не замечает, как незаметно вернувшийся Панци забирает себе половину содержимого кошелька.

В густом сыром тумане от лагуны здесь и там, точно острова, мерцают скаты крыш.

Фрекс и Несса слишком горды, чтобы оглянуться на Оввельс в последний раз. Зато оборачиваются Панци и Эльфи. Дом Лей Эльфи не видит – лишь тёмную рощицу деревьев в окрестностях. Панци бормочет ругательство. Эльфи берёт его за руку. Няня шагает на удивление бодро, словно отсутствие Лей Лейлаани прибавило ей решимости.

Странное, почти незнакомое этой семье ощущение сплочённости и общей цели.

– Я знаю, это был ты, – говорит Несса Панци, когда отец уходит вперёд достаточно далеко, чтобы их не было слышно.

– Что – я? – с издевательской храбростью отзывается Панци.

– Ты разбил тот фарфоровый чайный сервиз, – говорит Несса. Эльфи отворачивается.

– Не я, а ты, – отвечает Панци. – Ты его заколдовала, чтобы он свалился с полки, потому что разозлилась, что сама не можешь поднять чашку.

– Я бы ни за что так не сделала, – возражает Несса. – И это правда. Моё главное моральное преимущество в том, что я не умею лгать. Парадокс: у меня нет рук, но я вооружена правдой.

– Да сколько можно, – ворчит Эльфи.

– Ну а если это и я, – продолжает Панци, – так это, наверное, потому, что ты меня заколдовала. Ты не сможешь это отрицать. Даже если не помнишь. Ты могла наслать на меня злые чары во сне.

Наглый мальчишка загнал сестру в угол. Она прикусывает губу до крови, и няне приходится подойти вытереть ей подбородок.

– Если бы мне не приходилось любить тебя, я бы тебя просто возненавидела, – говорит Несса Панци.

– Но увы! – весело отвечает он. И, отведя разговор от всех остальных мелких пакостей, что тоже были на его совести, уносится дальше по тропинке – беспечный, как сам грех.

54

На деле это оказывается куда труднее, чем они предполагали: следовать указаниям, которые Тааби, мастер-стеклодув, нацарапал им на обороте счёта Унгера. Представьте себе паука, пытающегося объяснить, по какой радиальной нити он только что пробрался к своему завтраку – жуку в центре паутины. В том и загвоздка. Семья ищет участок реки с необычайно густыми мангровыми зарослями на берегу. Но безымянные, разветвлённые рукава рек похожи один на другой, и на них не строят постоянных поселений. Только милость судьбы может привести их к родне Черепашьего Сердца. Или не привести.

И всё же они продолжают путь – на каноэ из коры и пешком, под муссонными ливнями и в нечастые дни сухого пыльного затишья. У всех встречных они просят совета – и порой даже следуют чужим указаниям.

Это непросто. Для начала, «Черепашье Сердце» – это всего лишь перевод с куаати имени «Челоона», и новые варианты возникают один за другим. В грибнице связей мелких деревушек и наскоро возведённых сезонных стоянок всё время всплывают люди с именами вроде Стаа Челоона, то есть Сердце Черепахи, или Челоона Гоа, то есть Черепаший Пульс. У Троппов есть лишь тоненькая путеводная ниточка – но никак не карта.

Недели превращаются в месяцы, месяцы тянутся один за другим. Фрекс возвращается к своей прежней суровой доле странствующего проповедника. Они обнаруживают, что куда полезнее расспрашивать не о Черепашьем Сердце или Стаа Челооне. Верный вопрос другой: помнит ли кто пропавшего парня, красивого молодого парня, стеклодува, который при этом обладал пророческим даром? Того, кто объявил опасным наплыв добытчиков рубинов из Изумрудного города? Того, кто ушёл, чтобы заявить протест и добиться прекращения разорений?

Так как квадлинги в целом благодушный и расслабленный народ – по крайней мере, по сравнению с хлопотливыми манникинцами, – характер Черепашьего Сердца куда отчётливее запечатлелся в памяти местных, чем его имя. Старики в некоторых общинах понимающе кивают. Но всякий раз оказывается, что он был из другого клана, а тот давно снялся с места и переселился – то ли на север, то ли на юг. Поскольку у Фрекса нет иных устремлений, кроме как проповедовать до самой смерти, а его семье ничего не остаётся, кроме как держаться за него, их странствия удручающе беспорядочны. Может, в конце концов они и правда найдут кого-то, кто знал Черепашье Сердце, и тогда Фрекс попросит прощения за убийство пророка во дворе Колвен-Граундс много лет назад. А может, и нет. А пока они трудятся во славу Безымянного Бога. Быть может, сама эта бесплодная погоня за журавлём в небе соответствует божественному замыслу. И тогда стоит просто заткнуться и не роптать.

Так могло бы продолжаться до конца жизни Эльфи, если бы в один удушливый день, полный грязи и гнуса, группа миссионеров не пришла пешком в новое селение – где их поприветствовал знакомый голос, протяжно огласивший их имена:

– Кэттери Спанж и Фрексиспар Благочестивый! А этот побег папоротника, что вытянулся в жердь, – это же сама Эльфи-Фабала-Фэй!

Из тени бисерной занавески, которая служит защитой от кусачих насекомых, выглядывает лукавое лицо их бывшей поварихи. Буззи собственной персоной сидит там на корточках.

Должно быть, в прежние времена она была совсем молодой девушкой, соображает Эльфи, – потому что сейчас Буззи только приближается к среднему возрасту. Появилось лишь несколько морщинок на лбу и вокруг приметного рта. Бёдра стали шире, но осанка сохранилась та же, и особый образ действий Буззи – чаще всего её бездействия – неожиданно