Системный Кузнец XIV - Ярослав Мечников

в тисках чужих правил, впервые распорядился судьбой по собственному разумению, и то, что он потратил свой единственный дерзкий поступок на спасение чужого ему прежде кузнеца, говорило о нём больше любых слов.

Перелом наступил на исходе третьих суток, и случилось это словно по уговору с самим морем. Ночью Алекс влил в Торна очередной отвар, просидел над ним до рассвета, следя за биением жилки на шее, и к утру жар начал спадать. Почти в тот же час стих и шторм. Ветер, что трое суток рвал парус, вдруг переменился и потёк ровно, тучи разошлись, и над водой открылось вымытое до голубизны небо, какого я не видел с прибытия на остров. К полудню четвёртого дня шлюп шёл по зыби под боковым ветром, палуба просохла, Торн впервые за трое суток заснул спокойным сном, а мы все выбрались наверх, щурясь на солнце и подставляя лица тёплому воздуху.

Тогда-то впереди и показался берег Лазурного Края. Он поднимался из моря чередой холмов, покрытых зеленью так густо, что после голого чёрного камня Иль-Ферро глаза отказывались верить увиденному. Белые пятна городов лепились к бухтам, над террасами тянулись ряды виноградников, и даже с воды я различал светлые паруса рыбацких лодок, сновавших вдоль побережья с беспечностью, немыслимой для острова, живущего под сенью войны.

Шкипер, отдохнувший и подобревший после того, как море отпустило нас, объяснил, что кратчайший путь к столице лежал бы вверх по Аргенте, широкой судоходной реке, по которой баржи поднимались до самого Соль-Арка за считанные дни. Дорога эта теперь была закрыта наглухо, потому что в низовьях Аргенты стояли осадные суда Короны и барки Лиги, а между ними шло то, что вежливые люди называют боевыми действиями, и всякое чужое судно там либо пустили бы ко дну, либо задержали до конца войны. По этой причине он повёл шлюп в Валь-Ардор, город виноделов и менял, лежавший в стороне от главного удара. Война обошла его стороной, все силы обеих сторон стянулись к проливам и к устью реки, а Валь-Ардор жил почти прежней жизнью, разве что цены поднялись да в порту прибавилось беженцев и настороженных лиц.

Мы сошли на берег в шумной гавани, пропахшей вином и смолой, и первым делом сняли несколько комнат на постоялом дворе в торговом квартале, подальше от портовой суеты. Торна перенесли наверх на руках, устроили в тени и покое, и Алекс тут же занял соседнюю каморку под свои склянки, объявив, что теперь, на твёрдой земле и с чистой водой, поставит кузнеца на ноги занеделю. За эти первые дни на суше я успел пересчитать своё богатство и убедиться, что старик Ансельмо оказался щедрым: в мешочке, переданном от грандмастера, поверх рунных пластин лежало пятьдесят золотых, так что всего при мне теперь набиралось за две с половиной сотни монет, состояние, которого хватило бы, чтобы поднять с земли не одну крупную мастерскую.

Из неспешного разговора с Алексом за кружкой вина я узнал ещё одну вещь, которая заставила меня по-новому взглянуть на рыжего спутника. Оказалось, что Цитадель заплатила ему отдельно, за участие в создании второго оружия против Сольфара, целую сотню золотых, и для человека, пять лет считавшего медяки в глухой деревне, это была сумма почти невообразимая. Алекс держал её при себе с той же скрытностью, с какой прежде хранил свою главную тайну, и признался, что вынашивает мечту открыть в столице собственную алхимическую лавку, настоящую, с вывеской и полками.

Здесь же, в Валь-Ардоре, от словоохотливых постояльцев и лавочников я впервые услышал, каково это на деле — обосноваться в Соль-Арке. Столица встречала чужаков не воротами, а частоколом бумаг, и человек без грамот, без поручителей и без денег значил там меньше, чем бродячая собака. Мне растолковали, что для одного лишь права работать по ремеслу нужно пройти через цеховой суд, внести немалый взнос и выстоять год испытательного стояния, а чтобы просто жить в городе на положении, близком к оседлому гражданину, требуется целая череда прошений, печатей и подношений. Один пожилой винодел, хлебнувший в столице лиха по торговым делам, наклонился ко мне и понизил голос, объясняя, что за золото там решается почти всё, а вот человека пустого могут и с лестницы спустить, и в подземелье Молчальни кинуть по одному лишь подозрению, и никто о нём после не вспомнит.

Слухи о заезжих чужаках с далёкого острова разошлись по кварталу быстрее, чем мне бы хотелось, и на третий день к постоялому двору наведались двое, назвавшиеся людьми городской управы, хотя повадкой они больше походили на тех, кто присматривает за приезжими по чьему-то поручению. Вот тут и пригодилась дорожная грамота Лиги с оттиском Цитадели. Я развернул её перед ними без спешки и без заискивания, дал прочесть строки о вольном мастере-оружейнике и четверых его подручных, идущих под защитой Пакта, и этого хватило, чтобы настороженность в их глазах сменилась скукой. Бумага сделала своё дело, и нас оставили в покое, хотя я после этого стал внимательнее приглядываться к тем, кто задерживал на нашей компании взгляд дольше положенного.

Оставшиеся дни в Валь-Ардоре мы разделили по делам. Алекс выхаживал Торна, менял ему повязки, поил отварами и заставлял понемногу вставать и ходить по комнате, возвращая ослабевшему телу привычку к движению. Мы с Эйрой взяли на себя дорогу. Нужно было проложить путь к границе Альдории в обход занятых войной низовьев Аргенты, найти надёжную повозку и упряжь, сговориться с погонщиком, готовым везти чужаков в военное время. Дело это оказалось хлопотным, потому что здравые люди в такую пору предпочитали держаться подальше от границ, и лишь на исходе поисков нам удалось сторговать пару крепких коней с добрыми зубами и широкой грудью, прочную повозку с новыми ободами и немолодого молчаливого возницу, который за приличную плату согласился доставить нас до границы. Он объяснил, что на том рубеже стоит гарнизон Короны, но войны там нет и в помине, ибо все силы Альдории оттянуты к проливам и к устью реки, и застава эта пустует, охраняя дорогу больше по привычке.

Так мы и тронулись в путь через земли Вольных Городов. Торна уложили в повозку на свёрнутые кожи, Алекс сел рядом со своими склянками, Ульф правил иногда шагал возле коней, а мы с Эйрой ехали то в повозке, то на облучке, сменяя друг друга. Дорога вилась по холмам мимо виноградников и оливковых рощ, мимо белёных деревень с черепичными крышами, и после сумрачного острова, где живого зелёного цвета почти не встречалось, эта мягкая земля