Системный Кузнец XIV - Ярослав Мечников

казалась подарком. Я то и дело ловил себя на том, что дышу полной грудью, вбирая тёплый воздух, пахнущий нагретой травой, пылью и созревающим виноградом, и это простое чувство наполняло меня спокойной радостью.

Патрули попадались нам несколько раз, и всякий раз я улаживал дело миром. Солдаты в военную пору сделались до странности сговорчивы, и однажды, когда десятник заупрямился и завёл речь о том, что нашу грамоту надобно свезти в город для проверки подлинности, довольно оказалось нескольких серебряных монет, чтобы вся его дотошность растаяла без следа и он пожелал нам доброй дороги. Я понял тогда, что осадное положение не ужесточило нравы на дорогах, а лишь сделало серебро более весомым доводом, и что даже эти привычные к грабежу вояки, чутьём угадывая в неприметном путнике силу, с какой им не совладать, предпочитали взять немного и разойтись подобру. Я мог бы поставить любого из них на место одним словом или одним взглядом, но в дороге я отвечал не за себя одного, и потому не искал случая что-либо доказывать, держался ровно и приветливо, платил там, где плата стоила меньше ссоры, и вёл своих людей вперёд без лишнего шума.

До границы мы добирались около пяти дней. Земля вокруг менялась медленно и незаметно, тучные виноградники сменялись пшеничными полями и выпасами, а те — редкими перелесками, где в тени ольхи журчали холодные ручьи, у которых мы поили коней и отдыхали в полуденный зной. По вечерам мы разбивали лагерь у обочины, Алекс осматривал Торна и с каждым днём хмурился всё меньше, а я подолгу сидел у догорающего костра, слушал стрекот ночных цикад и глядел на россыпь звёзд над тёплой землёй. Внутри у меня жило чувство правильности всего происходящего, ощущение, что каждый поворот этой дороги идет так, как ему и должно идти, и что впереди, за гарнизоном и рубежом меня и вправду ждёт столица.

Вечер того дня выдался тихим, и мы встали лагерем в неглубокой лощине под старыми ольхами, где земля ещё держала дневное тепло, а от ручья тянуло прохладой. Ульф развёл костёр, Алекс поставил на угли котелок с отваром для Торна, и я впервые за всю дорогу увидел, как наш возница достал из-под облучка тёмную бутыль и налил себе в кружку на два пальца. За пять дней пути он не сказал нам и полусотни слов, правил молча, кормил коней молча и спать ложился под повозкой, отвернувшись к колесу, а тут сел ближе к огню, отхлебнул и долго смотрел в пламя, будто собирался с духом.

— Дочь у меня там, — сказал он наконец, кивнув в сторону тёмного горизонта, за которым лежала граница. — Единственная. Пять годов тому выскочила за кожевника, приезжего. Ладный был парень, руки золотые, а увёз её в столицу, потому как там для его ремесла и вода подходящая, и покупатель богатый. Заречье, говорил, слобода за рекой Моррой, где кожевни стоят. Джулия её звать. Джулия, дочь Тонио-возчика из Валь-Ардора, коли кто спросит.

Он умолк, отхлебнул ещё и вытер губы, а я слушал и понимал, что человек этот говорит не про кожевника и не про слободу.

— Первые годы письма шли, — продолжил он тише. — Раза три в год, с баржами по Аргенте. А как война началась, так и оборвалось всё. Ни мне туда, ни ей сюда. Река заперта, дороги заперты, а если и найдётся тот, кто письмо возьмёт, так до того ли ему будет. Вот так я и ложусь спать, ложусь, лежу с открытыми глазами и думаю, жива ли она вообще, здорова ли, есть ли у неё хлеб на столе, не пошёл ли её мужик под королевский набор. — затем он сделал паузу и поглядел на меня. — Можешь ты ей передать, если встретишь, а? Передай что со мной все ладно, но что скучаю по ней очень. Люблю ее, одна ведь у меня она.

— Передам, коли встречу, — сказал я. — Заречье не так уж и велико — насколько мне известно, а кожевники друг друга знают наперечёт. Найду — скажу, что отец её каждую ночь поминает и тоскует.

Старик посмотрел на меня, и в свете костра стало видно, как у него дрогнули губы под седой щетиной.

— Ты уж скажи, — проговорил он. — Скажи, что здоров я и что кони у меня целы, и что дом стоит, как стоял. А главное, ты сам погляди на неё, и запомни хорошенько, как она выглядит. И если случится тебе когда-нибудь снова через Валь-Ардор ехать, зайди и расскажи. Мне ведь много не надо. Мне надо знать, что она есть.

Он допил кружку, убрал бутыль обратно под облучок и добавил уже обычным своим сухим голосом, что довезёт нас до гарнизона, как уговорено, а дальше пусть мы сами устраиваемся, потому что за рубеж он не поедет ни за какие деньги. Я кивнул, и он ушёл спать под повозку, а я ещё долго сидел у догорающих углей и думал о том, что ждёт нас за этой границей. Гарнизон мог и не пропустить. Мог задержать до выяснения, отправить обратно, посадить в яму до конца войны. У меня была бумага, что говорила о человеке, рассорившемся с Лигой и просящемся под руку Короны, и стоила она ровно столько, сколько решит стоящий передо мной начальник. Оставались ещё деньги. По всему выходило, что в этом королевстве бумага и золото открывают ворота вернее любого клинка, и я собирался пользоваться и тем и другим, покуда хватит.

Тронулись мы рано, едва посерело небо, и до заставы оставалось вёрст пять, когда навстречу из-за поворота вымахнул десяток конных в кольчугах поверх стёганок и с копьями у стремени. Разговор пошёл жёстко с первого слова. Нас остановили посреди дороги, окружили, велели откинуть полог и стащить мешки на землю, и один из всадников долго перебирал наш кузнечный инструмент остриём копья, будто ожидал найти под клещами и молотами запретное. Я держался ровно и говорил спокойно, повторяя одно и то же столько раз, сколько требовалось: мастер-оружейник с острова Иль-Ферро, с ним подручные и лекарь, дела с Гильдией разошлись, мастерство наше там оценили дурно, а сами мы родом с северных земель Короны и возвращаемся туда, где нас поймут. Про присоединение Лиги к королевству я сказал ровно то, чего от меня ждали, назвав это делом решённым и разумным, и старший десятник выслушал это с непроницаемым лицом, после чего велел нам ехать под конвоем.

Гарнизон стоял за высоким частоколом на голом холме, откуда просматривались все