Системный Кузнец XIV - Ярослав Мечников

подходы, и внутри всё говорило о долгом бездействии: истоптанный плац без единого следа спешки, сохнущее бельё между сараями, скучающие часовые на вышках. Нас завели в длинный бревенчатый барак, где пахло дымом и старой кожей, и там начался второй допрос, теперь уже перед начальником заставы, грузным человеком с обветренным лицом и цепким взглядом, за спиной которого молча стояло с полдесятка крепких солдат. Приятного в этой обстановке не было ничего, и я порадовался, что Торну к тому времени стало легче и он мог сидеть прямо и отвечать сам. Уговор у нас был простой и обговорённый заранее: если идёте со мной, то говорите так, как скажу я, ничем себя не выдавайте и держите в голове одно-единственное — мы едем в столицу за тем, чтобы стать там мастерами. Это должно занимать нас целиком, и ничего сверх этого нас волновать не должно.

Начальник заставы вертел в пальцах письмо с оттиском перстня, читал его дважды, поглядывал поверх бумаги то на меня, то на Ульфа, то на короб Алекса и задавал вопросы вкось, возвращаясь к уже сказанному, проверяя, не собьюсь ли я. Я не сбивался. Когда речь дошла до Торна, один из солдат у стены хмыкнул и сказал, что калечный кузнец в Соль-Арке нужен примерно как седло свинье, и что там таких безруких на паперти у Тысячи Ступеней сидит по десятку на каждой площадке. Торн напрягся всем телом, желваки у него пошли по скулам, и он поднял на меня глаза. Я едва заметно качнул головой. Тогда он повернулся к шутнику и заговорил ровно, объясняя, что вырос на южном склоне Глубоких Руд, где мальчишек три месяца держат в темноте, покуда глаза не научатся видеть без огня, и что порода с ним разговаривает на шестьдесят шагов сквозь камень, показывая пустоты, жилы и трещины. Зрачки у него расширились, заполнив радужку, и в полутёмном бараке глаза его засветились серебристо-серым, как у ночного зверя. Он спросил у солдат, много ли в столице мастеров, способных ткнуть пальцем в стену и сказать, где за ней пустота. Смешки в бараке утихли.

Нас развели по местам без объяснения, отвели в старый амбар у частокола и велели ждать до завтрашнего дня. Ночь прошла беспокойно, Алекс дважды вставал к Торну, Ульф спал у ворот, привалившись плечом к створке, а утром, когда мы разложили на мешках вяленое мясо и остатки сухарей, за нами пришли и позвали строго, коротко и без единого лишнего слова. Я вышел во двор, ожидая всякого, и получил в руки свёрнутый лист с двумя печатями. Это была подорожная до самого Соль-Арка, дающая нам право следовать до столицы по королевским дорогам, предъявить бумагу на воротах, отметиться в течение суток у квартального по месту постоя и после того явиться в Серый Дом к дознавателю, дабы тот разобрал, кто мы такие есть и с чем пришли. Эйра, прочитав через моё плечо, чуть сжала губы, Алекс помрачнел и сразу принялся что-то высчитывать в уме, и я видел, что оба уже примеряют на себя будущие трудности. У меня же на душе стало легко. Нас пускали в Альдорию. Всё прочее было делом рук, слов и денег.

Я поблагодарил начальника заставы, как благодарят человека, от которого зависела твоя дорога, и сказал, что до столицы нам добираться не на чем, поскольку возчик наш дальше рубежа не пойдёт. Мне ответили, что за гарнизоном, в полутора верстах по дороге, стоит деревня, где держат лошадей и где всегда найдётся кто-нибудь, готовый свезти путников за плату. Туда я отправился пешком, и к полудню сговорился с бородатым мужиком о паре крепких лошадей, крытой повозке и его собственных услугах до столичных ворот. Взял он с меня три серебряных, и я отсчитал их без торга, поймав себя на короткой и странной мысли: было время, когда три серебряных казались мне богатством, ради которого стоило неделю жечь уголь и колотить молотом до онемения в плечах. Теперь это была мелочь, разменная монета, которую отдаёшь и забываешь.

Со старым Тонио мы простились у ворот заставы. Я ещё раз назвал вслух имя его дочери и слободу, чтобы он услышал и убедился, что я запомнил, а старик закивал, отвернулся и полез на облучок. Мы же двинулись на север, теперь уже по землям Короны, и с первых вёрст я почувствовал перемену, которую трудно объяснить словами. До Каменного Предела отсюда лежало неимоверное расстояние, месяцы дороги, и всё же эта земля отзывалась во мне чем-то родным. В говоре встречных, в срубах деревенских изб, в том, как ставили копны и как крыли крыши, в самом запахе дыма над полями сидело нечто знакомое, доставшееся мне вместе с телом и памятью мальчишки из Верескового Оплота.

Дорога до столицы заняла у нас ещё около недели, и я ехал по ней с удовольствием, какого давно себе не позволял. Виноградники уж давно сменились пшеничными равнинами, по которым ветер гонял длинные волны, за ними пошли дубравы и берёзовые перелески, а деревни начали жаться к бродам и мельницам. Эйра дивилась всему подряд, потому что за всю свою жизнь не видала королевства и знала о нём только по рассказам портовых пьяниц, и подолгу глядела на широкие поля, признаваясь, что земля без края и без моря по краю кажется ей неправильной. Торн креп с каждым днём, начал сам вылезать из повозки на привалах и однажды вечером у костра рассказал историю про своего деда, который в кромешной темноте нижних штолен погнался нагишом за пещерным кроликом, а маленький Торн бежал следом и вопил, чтобы дед подождал его. Он смеялся, рассказывая, и я поймал себя на том, что слышу его смех впервые за всё знакомство, и что в этом человеке действительно что-то переменилось там, под землёй, где он уже почти согласился умереть. Ульф несколько раз вспоминал Брика, говорил, что Брик тут, что Брик ждал нас всё это время и радуется, что мы наконец возвращаемся на большую землю, а вот Алекс, наоборот, с каждым днём делался тише. Из короткого разговора я понял, что эти перелески, эта сырость по низинам и запах прелой листвы возвращают его в Костяной Яр, к Вальдару, к тому мальчишке, которого нашли у мёртвого холма. Ночью, когда все спали, я налил ему и себе, сел рядом на траву и сказал, что того Алекса и того Раха уже нет, что остался вот этот, третий, и что он совсем другой человек. Алекс долго