Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

этой схватки. Но позволить себе опустить руки я не мог. Если уж погибать, то хотя бы пытаясь сделать хоть что-нибудь. Я не хотел стоять и ждать, пока стихия доберется до нас. Не желал принимать смерть как нечто неизбежное.

И вдруг с удивительной ясностью почувствовал состояние Морозова.

Воевода по-прежнему стоял рядом, удерживая раскаленными ладонями паровое чудовище. Владимир Васильевич наверняка уже слышал рев второй волны. Видел боковым зрением, как поднимается река. Он не мог не понимать, что происходит за его спиной. Но даже сейчас не обернулся, не дрогнул, не попытался спасти себя. Вместо этого Владимир Васильевич продолжал удерживать первую угрозу, потому что знал: стоит ему отвлечься хотя бы на мгновение, и паровое чудовище доберется до нас раньше воды.

И в этот момент вдруг мне стало совершенно ясно, что я тоже не имею права отступить. Если мой напарник до конца остается на своем месте. А значит, я тоже обязан сделать то же самое.

— Поднажмите, мастер-князь… — прохрипел Морозов, и несмотря на нестерпимый жар и рев столкнувшихся стихий, я услышал, как в его голосе неожиданно прозвучало какое-то злое, почти мальчишеское веселье. — Нас так просто не взять.

Сам не понял почему, я невольно улыбнулся. Наверное потому, что рядом со мной стоял именно Владимир Васильевич. Человек, который даже на пороге смерти умудрялся разговаривать так, будто впереди нас ждала не гибель, а очередная поездка в город.

Я крепче вытянул руки вперед, чувствуя, как воздух до боли натягивается между пальцами, и хрипло выдавил:

— Прорвемся…

Слово далось с большим трудом. Но только произнеся его, я вдруг поймал себя на мысли, что это вполне может оказаться последним, что мне доведется сказать в этой жизни.

Огонь заметался перед надвигающейся волной, послушно следуя за каждым движением воздуха. Еще мгновение назад стихия была всего лишь потоком, а теперь стремительно вытягивалась в широкую стену, закрывая нас от несущейся реки.

Пламя бушевало в первобытном танце, вздымалось все выше, сплетаясь с ветром в единую раскаленную, брызжущую искрами завесу. Напротив медленно поднималась тяжелая стена мутной воды, в которой виднелись вырванные с корнем деревья, валуны и целые пласты земли. Казалось, две стихии замерли друг против друга, готовясь столкнуться.

Но тут лес внезапно содрогнулся. Земля под ногами застонала и заскрипела. Где-то совсем рядом с сухим треском лопнула старая сосна. Над головой сорвались десятки перепуганных птиц. Между деревьями заметались тени зверей, которые уже не разбирали дороги, спасаясь от обезумевших стихий. Машину качнуло так, что она жалобно скрипнула. Поваленная сосна подпрыгнула, как щепка. Из-под колес поползли мелкие камешки, сухая хвоя зашелестела, а затем дорогу пересекла трещина, которая появилась так внезапно, словно невидимое чудовище прочертило когтем по поверхности дороги.

Трещина поползла вперед, разветвляясь и становясь все шире. За считаные секунды она добралась до самой реки, и в тот же миг произошло нечто совсем невозможное.

Вся эта исполинская масса воды застыла посреди движения, словно время перестало существовать именно для нее. На мгновение в лесу воцарилась такая тишина, что я отчетливо услышал собственное дыхание и скрип подошвы ботинка.

А потом земля под водяным валом вдруг исчезла, словно ее стерли ластиком. Раздался новый глухой треск, от которого вздрогнуло все вокруг, и берега начали расходиться в стороны. Трещина раскрывалась все шире, превращаясь в глубокую расселину, которая скрывалась где-то в непроглядной темноте. Казалось, сама земля решила распахнуть пасть и жадно поглотить взбесившуюся стихию.

Вода не успела найти себе нового русла. На одно мгновение показалось, будто весь мир замер. Даже ветер вдруг стих, словно мы очутились в глазе Высшего, когда в шторм, среди бушующей воды, корабль вдруг попадает в участок спокойствия. Огромная водяная стена зависла над раскрывшейся землей. А потом исполинский поток с оглушительным ревом рухнул в образовавшуюся бездну, увлекая за собой деревья, кусты, камни и целые пласты прибрежной земли. Лес заходил ходуном. Корни старых сосен с треском рвались наружу, огромные валуны подпрыгивали, словно были детскими игрушками, а воздух наполнился влажной пылью и мельчайшими каплями воды.

В следующую секунду ветер словно обезумел.

До этого он послушно подчинялся мне, плавно поддерживая огонь и направляя его туда, куда требовалось. Теперь же стихия будто перестала узнавать собственного хозяина и сорвалась в настоящую бурю, которую я практически не мог контролировать. Мощные порывы ударили сразу со всех сторон, закружились вокруг раскрытой расселины, втягиваясь в нее с такой силой, что меня едва не оторвало от земли. И я изо всех сил вцепился в воздушный поток.

Мне казалось, что я удерживаю разъяренного дикого зверя, который всеми силами пытается вырваться на свободу. Воздух больше не был покорной стихией, готовой откликнуться на любое мое желание. Теперь он выл, рвался из-под контроля, стремился разлететься по всему лесу, подхватить огонь и разбросать его между деревьями. Стоило отпустить его хотя бы на мгновение, и пламя неминуемо разлетелось бы во все стороны, жадно пожирая все на своем пути. Мне едва удавалось это сдерживать.

В висках застучала кровь, а в ушах зашумело. На лице мигом выступила высохшая от жара испарина, которая оставила на коже белые дорожки, а руки дрожали так, словно я держал не ветер, а раскаленную цепь. Перед глазами потемнело от напряжения, а сердце бешено заколотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. С каждой секундой хватка становилась слабее. Я чувствовал, как собственное тело начинает подводить. Но я лишь крепче стиснул зубы. Потому что отпускать стихию было ни в коем случае нельзя.

Поток дрожал, бился, рвался на волю, но продолжал оставаться собранным вокруг огня. Я чувствовал, как каждая новая секунда требует все больше сил, как стихия становится тяжелее, непокорнее, яростнее. Она уже не просто подчинялась моей воле, а испытывала ее на прочность. Казалось, мышцы больше мне не принадлежали. Плечи горели так, словно в них вогнали раскаленные штыри. Каждый вдох царапал легкие горячим стеклом, а сердце колотилось так яростно, что я чувствовал его удары даже в кончиках пальцев. Но я упрямо не отпускал бушующую стихию. Потому что осознавал: стоит мне хоть на одно мгновение ослабить хватку, и он вырвется. Не бросится на врага. Просто побежит вперед, жадно хватаясь за сухие ветви, старую хвою, кусты и траву, превращая весь этот древний лес в одно огромное море огня.

Именно этого я боялся сейчас куда сильнее смерти. Потому что уже видел подобное в том сне, когда только приехал в Северск. Перед глазами неожиданно всплыла та страшная картина, показанная мне белой женщиной: ночной лес полыхал