Чужое тело - Garickson

Он снова поднял лист пергамента к свету лампы и в последний раз медленно прошёлся взглядом по строчкам. Не потому, что не понял смысла — а потому, что перед долгой дорогой хотелось унести с собой каждое слово заново, свежим.

«Человек далеко не всегда остаётся в памяти потомков своим лицом, — пронеслась в его разуме тихая, прозрачная мысль. — Не в голосе. Не в рассказах слуг. Иногда человек целиком остаётся в движении собственной руки».

Он смотрел на тонкие, летящие линии почерка своей матери Матильды. На изящный наклон латинских букв. На те места, где её костяное перо чуть сильнее продавило сухой пергамент.

Марк не плакал.

Его пятнадцатилетнее тело сидело за столом идеально прямо. Глаза оставались абсолютно сухими.

Но где-то там, в глубоких, скрытых пластах сознания, Алексей Смирнов плакал ровно так, как плачут взрослые люди в самом последнем ряду на школьном выпускном: молча, не меняясь в лице, всматриваясь в пространство перед собой.

IV

Через какое-то время Марк бережно свернул пергамент. По той же самой линии сгиба, по которой сворачивал уже не раз.

Положил его обратно в кожаный мешочек рядом с серебряным кольцом. Завязал кожаный шнурок.

И ещё долго сидел, положив ладонь поверх мягкой кожи мешочка. Не молился. Не строил логических схем. Просто держал.

Наконец отодвинул мешочек в сторону.

Достал чистый лист плотного немецкого пергамента, гусиное перо и глиняную чернильницу. Приступил к письму.

Он сознательно выбрал немецкий язык. Не латынь. Латынь выглядела бы куда изысканнее и торжественнее. Но это послание должно было дойти до живого человека, а не закончить свои дни на пыльной архивной полке.

Почерк выходил медленным, подчёркнуто аккуратным. Ещё не совсем взрослым и жёстким, но уже потерявшим детскую округлость. Марк не стал ничего исправлять. Пусть адресат видит настоящую руку своего внука.

Он писал:

«Достопочтенному графу Ротерну, деду моему по матери.

Я, Марк Дерстен, младший сын графа Конрада Дерстена и покойной Матильды, дочери Вашего древнего рода, пишу Вам в первый раз в своей жизни.

Пятнадцать лет назад моя мать ушла из этого мира, оставив сына, которого Вы никогда не видели. Сегодня я нарушаю это многолетнее молчание сам — ибо обстоятельства времени требуют решительных шагов, и потому что старая нянька моя Гертруда в своё время передала мне кольцо матери и её предсмертное письмо, где есть слова о Вас.

Завтра я выезжаю в Людолден, на земли, которые моя мать принесла в качестве приданого дому Дерстенов. Отец отправляет меня туда удерживать южные границы и наводить порядок в шахтах. Со мной следует полусотня графской дружины и мастер Каллиган в качестве наставника.

Я не прошу у Вас ни военной помощи, ни финансовых обязательств. Я прошу лишь знать, что Я есть в этом мире, и что внук Вашей дочери помнит род, из которого она вышла.

Если когда-либо обстоятельства потребуют — я обращусь к Вам.

Если когда-либо обстоятельства потребуют — надеюсь, Вы вспомните об этом письме.

С почтением,

Марк Дерстен,

Ваш внук».

Марк перечитал написанное один раз. Затем второй. Вычеркнул одно лишнее, слишком эмоциональное слово.

Подождал, пока чернила полностью подсохнут на пергаменте, свернул лист в плотную трубку и запечатал простым коричневым воском. Без применения графского герба Дерстенов.

Это было письмо не баронского сына к владетельному графу. Это было письмо юноши, постучавшего в закрытую дверь собственной крови.

Гаррет отправит этот тубус на север через одного из своих надёжных ветеранов. Не в качестве официального баронского гонца, а под видом проезжего купца. Тихо. Без привлечения внимания канцелярии Освальда.

V

Марк положил запечатанное послание в отдельный кожаный футляр. Рядом лёг мешочек с наследством матери.

Два этих предмета покоились на дубовом столе бок о бок.

Один из них окончательно закрывал прошлое.

Второй — открывал дверь в неизвестное будущее.

Мать — закрытый контур.

Дед — открытый вектор.

Марк смотрел на них долго, не отводя глаз.

«А между ними… на этой границе нахожусь я сам», — подумал он.

За узким окном башни снова начался дождь. Сначала тихо, с редким стуком капель по подоконнику. Затем всё сильнее и яростнее — по дикому камню стен, по деревянным ставням, по черепичной крыше.

Марк накрыл масляную лампу колпачком.

Комната моментально погрузилась в полную, прохладную темноту.

Завтра наступал отъезд.

Глава 25

Глава 25. Дорога на юг

I

Внутренний двор замка Дерстен был забит людьми и лошадьми ещё задолго до рассвета.

Не шумен — именно густо полон.

Люди разговаривали вполголоса — так, как всегда выговаривают слова ранним утром перед дальней и опасной дорогой, когда все важные решения уже приняты, аргументы сказаны и осталось лишь в последний раз перепроверить ремни, утяжку перемётных сум, подпруги и скрепить железные оковки колёс.

После ночного холодного дождя тёмный дикий камень двора чисто и маслянисто блестел в предрассветных сумерках. В глубоких щелях между каменными плитами стояла зеркальная вода.

Конные лошади непрерывно переступали подкованными копытами, фыркали, выбивали из ноздрей влажные клубы пара и мотали головами. От них густо тянуло привычным замковым духом: тёплым лошадиным потом, дублёной кожей, промасленным овсом и промокшей шерстью походных попон.

Один из молодых дружинников вполголоса ругался у высокого крытого воза — обозники слишком высоко загрузили тяжёлый деревянный ящик с коваными подковами и гвоздями. Капитан Каллиган молча прошёл мимо, остановился на секунду и одарил их одним лишь коротким взглядом. Трое слуг моментально, без единого лишнего слова, бросились перекладывать груз ниже к оси.

Сержант Гаррет со своей пятёркой нанятых ветеранов стоял чуть в стороне, у подножия башни.

Никаких лишних разговоров. Никаких красивых турнирных поз.

Пять побитых жизнью, поджарых стариков в поношенных стёганых дублетах, у каждого из которых имелось достаточно глубоких шрамов под одеждой, чтобы не демонстрировать их нарочито перед двором.

II

Винсент уже сидел верхом на сильном сером мерине.

Спина его была натянута прямо, словно струна. Старый суконный плащ застёгнут аккуратно на все бронзовые пуговицы. Выглядел рыжий бастард так, словно всю свою прежнюю жизнь на нижнем посаде ждал именно этого утреннего часа, и теперь изо всех сил пытался не показать окружающим, насколько он горд своей новой ролью.

Подмастерье Куно стоял у ноги своей мохнатой походной лошади и смотрел на животное с тоскливым выражением человека, которому всучили инструмент, явно созданный кем-то с сугубо злонамеренным умыслом.

Гаррет что-то коротко и терпеливо объяснял ему, показывая сухой ладонью на подогнанное стремя и положение стопы. Куно механически кивал. Категорически ничего не понимал в конной езде, но истово кивал.

Лина сидела