Умрешь, когда умрешь - Энгус Уотсон

На свободное пространство в центре поселения выскочила Палома Антилопа:

– У гоачика осталась горстка народу. Старики и дети.

Спустя миг прибежала Талиса Мухоловка, сверкая широкой улыбкой:

– Выживших я не нашла, зато обнаружила следы тех шестнадцати. Любопытно, – она кивнула на необъятное мертвое тело, – что было их семнадцать. Вот эта толстуха сначала вышла с ними, потом вернулась примерно через день. Подозреваю, она не смогла выдержать их темп.

– Что еще ясно из их следов? – спросила Софи.

– Среди них двое детей, из четырнадцати взрослых один раненый. Некоторые грибоеды очень крупные.

– Прекрасно, собирай всех, и выходим.

– Идем за ними?

– Пойдем, но сначала навестим выживших гоачика, которым не хватило ума разбежаться.

Йоки Чоппа поглядел на нее. Он знал, что ей приказано стереть поселение с лица земли, а они тут пока еще и ведра не перевернули.

Софи подмигнула ему. Он пожал плечами.

Оставшиеся гоачика были настолько жалкими, что не удосужились бежать от смертоносного отряда. Дети глядели огромными глазами, старики бросали враждебные взгляды. Софи Торнадо стояла, упираясь руками в бока, и оглядывала всех по очереди. Старшему из детей было, наверное, лет десять, самой младшей старой карге – не меньше шестидесяти.

– Явились нас прикончить? – поинтересовалась эта самая младшая старая карга, выступая вперед и опираясь на толстую палку. У нее были вытянутые здоровенные груди, похожие на наполовину полный мочевой пузырь бизона, и такой зад, словно под платьем спрятались двое детей, и говорила она тоном человека, привыкшего, что его слушаются.

– Как тебя зовут и кто ты такая?

– Я Каннакоко, вождь выживших гоачика.

– Я…

– Ты Софи Торнадо, командир кальнианской оуслы, а это Йоки Чоппа, главный чародей Кальнии. Где остальная оусла? – Каннакоко ткнула своей палкой в сторону других женщин. – Не хватает трех. Надеюсь, с ними случилось что-то по-настоящему ужасное. – Она выпятила подбородок в направлении Софи Торнадо, словно предлагая той наказать ее за непочтительность.

– Жить хотите? – спросила Софи.

– Нет, лучше бы ты замучила всех нас до смерти. Разумеется, я хочу жить, ты, уродина непотребная! И я, конечно, не хочу, чтобы ты убивала этих несчастных сирот и беззащитных стариков, но вы же все равно убьете, верно, мерзкие твари?

– Знаешь, я собиралась, но ты так меня очаровала, что я вас отпущу.

– Давай, приступай уже. Только сперва убей детей, и побыстрее. Они и без того пережили ужасные времена, им необязательно страдать больше необходимого.

– Ты меня вообще слушаешь? Я сказала, что не трону вас.

– Меня можешь оставить напоследок и мучить, мне плевать. Я вернусь мстительным духом и заставлю тебя пожалеть, что это не ты умерла сегодня.

– Уверена, тебе понравится. Но попробуй послушать, у меня к тебе предложение.

– Просто сделай уже свое дело, убей нас.

– Я НЕ СОБИРАЮСЬ ВАС УБИВАТЬ!

– А? – Наконец-то старуха ее услышала. – В таком случае что ты собираешься делать?

– Все вы пойдете в земли грибоедов и все светлое время суток будете уничтожать их поселение, разбирая дома. Все сожжете. Если что-то не сгорит, выбросите в озеро.

– Кто такие грибоеды?

Софи объяснила.

– Ах, трудяги. Никогда их не любила, – сказала Каннакоко.

– Уверена, это поможет тебе в работе. Когда вернусь, чтобы не осталось и следа, что грибоеды когда-то жили на берегу Озера Возвращающегося Осетра.

– А если останется?

– Убью и съем вас всех.

– Ты нас съешь? – Каннакоко выглядела не столько испуганной, сколько разгневанной.

– Вот именно. Ты и в этой жизни кошмарная. Не хочу, чтобы твой дух преследовал меня или чтобы ты вернулась в образе какого-нибудь злобного животного.

– Ясно. Но у нас тут все или слишком старые, или слишком маленькие. Ты видела их селение? Мы не годимся для такой работы.

– Значит, мы больше годимся, чтобы умереть? – Софи помахала топором.

Каннакоко засопела, словно разъяренный бизон.

– Мы сделаем это ради детей.

– Как благородно.

– Когда вы вернетесь?

– Скоро, так что вам лучше сделать все побыстрее.

Софи Торнадо спиной ощущала разочарование своей оуслы. Воительницы собрались убивать, а им было в этом отказано. Она немного удивилась, что смогла удержаться и не перерезала людей, которых имела полное право перерезать. Только селение трудяг само себя с землей не сровняет, ей заниматься этим недосуг, кроме того, этих гоачика можно убить, когда оусла будет возвращаться домой, разобравшись с грибоедами.

Глава шестнадцатая. Укрытие

Толстый Волк был добрым малым. Финнбоги Хлюпик спросил, может ли он снова идти замыкающим, и Волк согласился, поставив его в пару с Кифом Берсеркером.

Если Киф и знал о горестях Финнбоги, то не подавал виду. Он точно не упоминал о них и не произносил никаких утешительных слов. Он метался из стороны в сторону с Рассекателем Задниц, угрожая каждой белке и каждому бурундуку. А когда все же оказывался рядом с Финнбоги, то пятился задом наперед или двигался боком по-крабьи, высматривая на деревьях воображаемых врагов.

Финнбоги топал по дороге. Он был бы не против, если бы лакчане схватили и убили его, после того как накануне с ним произошло два самых худших события, какие только могли произойти.

Он свыкался с потерей Тайри так же, как свыкаешься с потерей руки на следующий день после того, когда ты эту руку потерял. Рана была свежей и болезненной, Финнбоги ощущал себя выбитым из колеи и нездоровым, однако – и вовсе не из жалости к себе – сознавал, что жить дальше все-таки возможно. Просто эта жизнь будет сильно отличаться от той, какую он себе нарисовал. Впрочем, его положение, продолжая аналогию с рукой, усугубляло то, что кое-кто размахивал его отрезанной конечностью, словно говоря: «Смотри-ка, у меня твоя рука, а у тебя ее нет!» – и этот кое-кто был говнистым вождем племени, состоящего из одних самых говнистых говнюков на свете.

А потом еще и открытие, что у него имеется живой отец, и этот отец какой-то странный отщепенец, который дружит только с медведем, и теперь этот отец идет с ними в Луга. Разве кто-нибудь когда-нибудь получал вести ужаснее?

Сущность Финнбоги сводилась к тому, что у него нет родителей. Он был герой-одиночка, белая ворона, романтический индивидуалист, человек сам по себе, сформировавшийся самостоятельно. На других можно посмотреть и сказать: «Да он прямо как его отец», или даже «Он совершенно не похож на своего отца», – но только не о Финнбоги. Он был человеком без отправной точки.

И теперь ему говорят, что этот здоровенный болван, одетый как скрелинг, его отец?!

Он не знал, как к этому относиться. Наилучшим выходом казалось избегать этого