Чайная «Лунный серп» - Стейси Сивински

ваш рассказ, стопка была такой высокой, что рухнула. Бумаги разлетелись по всему полу, и ваш конверт залетел прямо под шкаф в дальнем конце комнаты. Там бы он и остался, если бы один человек его не нашел и не передал мне.

– Кто его нашел? – спросила Беатрикс, боясь того, что может услышать, но не понимая, откуда взялся страх.

– Забавное дело, но я точно не знаю, – ответил Дженнингс, проводя рукой по растрепанным волосам. – Никогда его раньше не видел. Наверное, какой-то писатель или клиент, пришедший разместить объявление. Все, что я запомнил, – у него самые странные глаза, которые я когда-либо видел. Такие серые, что, казалось, можно было видеть сквозь них.

Мысли Беатрикс тут же вернулись к той ночи, когда Совет впервые пришел с визитом в чайную, и перед ее мысленным взором мгновенно возникло лицо Айзека, молчаливого третьего члена Совета, зловеще уставившегося на нее сквозь дымку прошлого.

Беатрикс почувствовала, как от ее лица отлила кровь, а колени задрожали так, что она испугалась, как бы не упасть.

– Мисс Куигли? – окликнул ее Дженнингс. Его голос был наполнен тревогой, и он сделал шаг к ней. – Вы точно в порядке?

– Да, да, – выдохнула Беатрикс, плотнее закутываясь в мантию и направляясь к двери. – Просто все это слишком неожиданно. А сейчас мне нужно возвращаться.

– Хорошо, – сказал Дженнингс, хотя все еще выглядел встревоженным. – Значит, до встречи на следующей неделе? Когда придете подписывать договор?

– Разумеется, – пробормотала Беатрикс и быстро кивнула, хотя вкус лжи уже разливался у нее на языке.

Она пошла по тротуару к ближайшему трамваю, размышляя о том, как все фантазии, которые она вынашивала годами, вдруг начали сбываться. Она была на расстоянии вытянутой руки от успеха, признания и, что еще важнее, от осознания того, что незнакомые люди с радостью поселят ее истории в своих сердцах.

Но теперь эта победа казалась ей искусственной, поскольку, возможно, все, ради чего она так усердно работала, могло быть вмешательством Судьбы или надоедливого Совета.

Контролировала ли она хоть что-то или нити, определяющие ее будущее, были натянуты так искусно, что она даже не чувствовала, как они сковывают ее, ведя по заранее заданному пути?

И когда все закончится, сможет ли она вообще отличить одно от другого?

Глава тридцать вторая

Колесо

Предвещает, что одна глава жизни скоро сменится другой

Когда Вайолет вышла на проспект, она была рада обнаружить, что напряжение, поднимающееся от ее лопаток, уступало мягкой мелодии цирка, которая теперь всегда пульсировала в ее венах незаметным фоном, но становилась громче по мере того, как она подходила к ярко раскрашенному шатру. Если бы она подумала сделать паузу и отметить собственное биение сердца, ее, должно быть, удивило бы открытие – пульс в точности совпадал с еще не слышным, но ощутимым где-то глубоко внутри ритмом.

Но Вайолет не могла устоять на месте, так что эта удивительная синхронность осталась незамеченной.

Когда она приблизилась к шатру, билетер, чья улыбка была столь же широкой, как и в тот первый вечер, несмотря на хлесткие порывы ветра, задувающего с озера и угрожающего сбить с его головы цилиндр, подтолкнул ее к началу очереди, а затем, подмигнув, провел через вход. Он сразу мог определить красивую романтическую историю, впрочем, заметив выражение лица Вайолет, он предположил, что сюжет мог приобрести неожиданный поворот.

Она попыталась ответить на улыбку, но поняла, что эта задача была слишком трудна для нее. Казалось, что ямочки на ее щеках вырезаны в мраморе, и попытка их вызвать отзывалась болью в мышцах, которую она прежде не замечала.

Билетер заметил перемену и ободряюще похлопал Вайолет по плечу, прежде чем она скользнула под темные складки шатра.

Было еще слишком рано, до начала первого за вечер шоу оставалось время, и она смогла различить лишь несколько лиц в толпе, некоторые из которых были ей знакомы. Не только ее привлекали причуды цирка, впрочем, никто другой никогда не задерживался после того, как последние лампы гасли и магия выступления пряталась подальше от посторонних глаз.

Сделав еще несколько шагов, Вайолет начала подмечать, что что-то изменилось. Ткань шатра шумно трепетала на резком ветру, приводя в движение карамельную полоску на потолке и натягивая канаты, пока не складывалось впечатление, что они могут оборваться. А люди, сидящие толпой, хоть и ждали с нетерпением того, что должно было произойти, все были одеты в теплые пальто и испытывали неудобства, которые приносила смена сезона, ежась на своих местах или потирая руки в попытке отогнать холод, который не уйдет до тех пор, пока трибуны не заполнятся разгоряченными людскими телами.

Казалось, сам шатер начинал беспокоиться, недовольный переменой погоды.

Встревоженная этими едва заметными изменениями, Вайолет направилась к задней части шатра, вместо того чтобы занять свое привычное место в переднем ряду. Она проскользнула под полог, который вел к временному поселению артистов, и нашла дорогу к фургончику Эмиля, где едва не влетела в него, когда он склонил голову, переступая порог.

– Привет, Дикое пламя! – усмехнулся он, поддерживая Вайолет, чтобы никто из них не споткнулся и не упал с деревянных ступеней. – Мы куда-то спешим, да?

Вайолет попыталась придумать остроумный ответ, что-то, что поднимет ей настроение и унесет подальше от тех забот, которые она оставила в магазине. Но в ее мыслях клубились сожаление, вина и – осмелится ли она в этом признаться? – злость, и вместо смеха из ее рта вырвалось сдавленное рыдание.

Ухмылка, тронувшая губы Эмиля, тут же исчезла. Он обнял Вайолет одной рукой, переливающейся блестками, и завел ее внутрь, туда, где ее печаль не казалась такой предательской.

В фургоне, напоминавшем шкатулку с драгоценностями, было тепло от упражнений Эмиля, разогревающих его тело, и маленькой печки, где еще тлели несколько угольков. Костюмы, сложенные высокой стопкой поверх покрывал и выглядывающие из-под кровати, казались такими радостными и так манили Вайолет к себе, что она почти поверила: если она завернется в это буйство тканей, ее проблемы затеряются среди ослепительных текстур и узоров.

Поняв, что ей нужно что-то, что согреет ее изнутри, Эмиль налил немного виски в чашку с отколотым краешком и подтолкнул ее присесть на единственный предмет мебели в комнате, кроме кровати, – маленькую, но прочную скамеечку.

Позволив невысказанному вопросу повиснуть между ними, Эмиль ждал, когда Вайолет заговорит, предоставляя ей возможность выбрать, когда озвучить свои тревоги, чтобы они – к лучшему или к худшему – стали более осязаемыми.

– Между мной и сестрами все трещит по