Чужая душа — товар штучный - Zutae

Он повёл Али на пустырь за стенами, туда, где ветер гонял песок и не было никого. Только степь, небо и они.

— Ты вчера менял своё тело, — сказал Амир, останавливаясь. — Усиливал зрение, уплотнял кожу. Это не магия в привычном смысле. Это другое. В моей земле это называют кут. В Индии — прана. В Поднебесной — ци. Это жизненная энергия. Она течёт во всём живом. И у тебя её много. Очень много.

— У меня девять центров, — сказал Али. — Аль-Гураб открыл их.

— Центры — это вместилища, — Амир покачал головой. — Но не источник. Источник — ты сам. Твоя душа, твоя воля, твоя жизнь. Мана — это сила внешняя, её даёт источник, земля, воздух. А прана — твоя. Она всегда с тобой. Даже если накопитель пуст, даже если источник иссяк, она остаётся.

Амир закрыл глаза, и Али увидел, как тело его начало светиться. Слабое, золотистое свечение облегало его, как вторая кожа, делая очертания резкими, почти нереальными. Это не было похоже на магию — в магии всегда было что-то чужое, пришедшее извне. Здесь было только тело, только воля, только жизнь, сжатая в кулак.

— Это доспехи воли, — сказал Амир, открывая глаза. — Прана выходит наружу, уплотняется, становится доспехом. Сильнее любой кольчуги. Но требует воли и сосредоточения. Попробуй.

Али закрыл глаза. Он чувствовал тепло в груди, там, где, как говорил Амир, текла его собственная, родная сила. Не мана — она была другой, холодной, текучей. Эта была горячей, живой, пульсирующей в такт сердцу.

Он попробовал направить её наружу. Сначала ничего не получалось — прана выходила, но рассеивалась, таяла, не находя формы. Амир наблюдал, не мешая.

— Не толкай её, — сказал он наконец. — Представь, что она — вода. А ты хочешь, чтобы вода стала льдом. Это не мгновенно. Это требует времени и воли. Не дави — удерживай.

Али попробовал снова. Медленно, терпеливо. Прана текла из груди, облекала плечи, грудь, живот. Свет стал ярче, плотнее. Он чувствовал, как она уплотняется, становится твёрдой, почти осязаемой.

— Держи, — сказал Амир.

Али держал. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Потом силы кончились, свечение погасло, и он выдохнул, чувствуя, как кружится голова.

— Для первого раза — хорошо, — Амир кивнул. — Теперь дальше.

Он вытащил свой меч — тяжёлый, двуручный, покрытый рунами, которые слабо светились даже при дневном свете. Протянул Али.

— Влей в него свою силу. Не ману — прану. Чувствуй клинок как продолжение тела.

Али взял меч. Он был тяжёлым, но в руках лежал удобно, словно ждал этого мгновения. Али закрыл глаза, и прана потекла по рукам, в ладони, в металл. Клинок засветился — слабо, но ровно.

— Хорошо, — сказал Амир. — Теперь — удар. Не рукой, не мечом — волей. Представь, что ты хочешь разрезать воздух на той стороне пустыря. И сделай это.

Али встал в стойку, занёс меч, вложил в удар всю волю, всю прану, которая ещё оставалась в нём. Клинок описал дугу, и из него вырвался слабый, едва заметный золотистый срез. Он долетел до соломенного чучела, стоявшего в двадцати шагах, и оставил на нём тонкую, почти незаметную царапину.

— Будешь тренироваться, — сказал Амир без насмешки. — У тебя есть дар, Али. Не только к магии. К пране. Ты чувствуешь её так, как чувствуют те, у кого она течёт в крови поколениями. Это редкость.

Они тренировались до полудня. Али учился удерживать доспех воли, выпускать слэши праной, чувствовать, как энергия течёт по телу, подчиняясь воле. К концу занятия он мог держать доспех минуту, а срезы — долетать до цели, оставляя заметные царапины.

— Хватит, — сказал Амир, когда Али, выдохшись, опустился на песок. — Теперь ты знаешь, что это такое. Дальше — практика. Каждый день. Пока не войдёт в плоть.

Али кивнул, тяжело дыша. Он чувствовал себя так, будто заново родился. Или впервые понял, что значит быть живым.

В госпитале было тихо. Не потому, что раненых стало меньше — их было всё так же много, — а потому, что даже стоны умирающих звучали приглушённо, словно сама мечеть, превращённая в лазарет, вбирала в себя боль, не давая ей вырваться наружу.

Али работал с утра. Нафиса, главный целитель, встретила его коротким кивком и сразу повела в третий сектор, где лежали самые тяжёлые. Он заметил, что она смотрит на него иначе, чем раньше. Не как на ученика, которому нужно показывать каждое движение. Как на равного, который может взять на себя часть её ноши.

— Здесь трое, — Нафиса остановилась у первой лежанки. — У одного проклятие ушло в печень. Второй — ментальный ожог, не выходит из транса. Третий — сожжённые каналы. Того мальчишку, что ты спас вчера, уже выписали. — Она посмотрела на Али. — Справишься?

— Справлюсь, — ответил он, хотя чувствовал, что прана после утренней тренировки ещё не восстановилась.

Он начал с первого. Маг четвёртого ранга, мужчина лет сорока, лежал с закрытыми глазами, и лицо его было серым, как старая зола. Проклятие расползалось от раны в боку к печени, и Али видел это — не глазами, а тем новым, только что открытым чувством, которое Амир называл праной. Чёрные нити тянулись к жизненно важному органу, и если не остановить их сейчас, через несколько часов они сожрут его изнутри.

Али закрыл глаза. Он чувствовал чужое тело, чужую боль, чужую жизнь. Руны, которые он выучил в академии, ложились на рану одна за другой — печать Очищения, печать Связывания, круг малого восстановления. Но этого было мало. Проклятие было старым, глубоким, оно въелось в плоть, как корень в землю.

Тогда он сделал то, чему научился сегодня утром. Он направил в тело раненого не ману — прану. Свою, родную, горячую. Она потекла по его рукам, влилась в каналы мага, и чёрные нити, встретившись с ней, начали таять, как лёд под солнцем.

Али открыл глаза. Проклятие исчезло. Раненый дышал ровно, лицо порозовело.

— Что это было? — спросила Амина, стоявшая рядом. Она только что закончила перевязку и подошла посмотреть. — Я видела свет. Не магический. Другой.

— Прана, — ответил Али. — Жизненная энергия. Я только учусь.