Сияние вечного пламени - Пенн Коул

Лютер смотрел на бокал с вином, который вращал в руке.

– У Люмнос были серые глаза. На Сплочении она одарила своих отпрысков голубыми глазами, но у нее самой они всегда оставались серыми.

– Откуда ты это знаешь? – спросила я тихо – так тихо, что не знала, услышал ли он меня, пока серо-голубые глаза наконец не заглянули в мои.

В лице Лютера скрывался ответ, только я его не поняла. Тот ответ был полон секретов, таил суровую правду и боль, которыми он еще не поделился. Этакая дверь, плотно закрытая, заваренная, завешенная цепями.

Дверь, которую он подначивал меня открыть.

– Лютер – наш местный эксперт по всему, что касается Матери Люмнос, – съязвил Эмонн. – Он всегда был самым преданным ее адептом. Говорят, в спальне у него ее статуя в полный рост. Какое безобразие!

– Это лишь бюст, а не статуя. – Слова сорвались с языка, прежде чем я сообразила, что ляпнула – что́ они подразумевают.

В столовой воцарилась тишина.

– Ты была в его спальне? – осведомилась Элеана, бросив на меня взгляд такой остроты, что хоть кровь пускай.

«Я провела ночь в его спальне», – хотелось сказать мне, но моя хмельная удаль, к счастью, еще не переросла в скандальность.

– В самом деле, любопытно, – пробормотал Эмонн.

Я перехватила его взгляд – тепла в нем заметно поубавилось.

Лютер переключил внимание на Эмонна, и его голос стал ядовитым:

– Осторожнее с высказываниями о Блаженной Матери, кузен. Ересь – преступление, карающееся смертью.

Эмонн улыбнулся:

– Ну в этом ты точно эксперт, Страж Закона. Сколько жизней оборвались печальным образом за подобные прегрешения!

Ничего поделать я не могла – в душу закрались сомнения. Подозрения. Неодобрение. Я знала, что Лютер не убивал детей-полукровок по законам о размножении, как однажды предположил Эмонн. Но существовали другие несправедливые законы. Другие надуманные предлоги казнить смертных по прихоти короля. И те жертвы своей участи не избежали. Я видела их окровавленные тела. Я ходила на их похороны.

Лютер помрачнел. Я чувствовала, как он умоляет меня не отворачиваться от него, не поддаваться на провокации Эмонна и не верить в худшее.

Я отвела взгляд.

Тощий кузен, сидевший напротив меня, которого, как мне запомнилось, звали Велис, подался вперед и показал мне на горло:

– Это шрам?

Я обвела маленький полумесяц блестящей кожи у себя на ключице.

– Да, шрам. Он у меня с детства. Я поранилась, когда лазила по скалам со своим бра… с приятелем, – быстро поправилась я, не зная, многие ли из них слышали о Теллере.

– Лазила по скалам? – фыркнула Эталина. – Как живописно!

– Это очень полезно для развития силы пальцев, – проурчала я и, подняв руки, изобразила удушение, заставив Эталину побледнеть.

– Шрам можно удалить, – сказал Велис. – Обычно, как только проявляется дар к самоисцелению, мы отправляемся к целителям Фортоса, чтобы избавиться от всех… – он глянул на мой шрам и наморщил нос, – несовершенств, полученных в детстве.

Я пожала плечами:

– Мне мои шрамы нравятся. Совершенство – это скучно.

– Королеве их иметь не подобает, – громко сказала Элеана. – Они знак слабости.

Несколько кузенов согласно кивнули.

– У тебя какие-то проблемы со шрамами? – спросила я и, подняв брови, стала смотреть то на нее, то на Лютера.

– У меня проблема с тем, что шрамы украшают королеву Люмноса, – ответила Элеана. – Как можно рассчитывать на то, что смертные будут нас бояться, если наша королева вся в изъянах?

Вокруг снова закивали и одобрительно загудели, на сей раз согласных было больше.

Я хмуро глянула на Лютера, но тот смотрел прямо перед собой, ничем не выдавая своих эмоций.

Элеана глотнула вина и ухмыльнулась, словно что-то выиграв.

– Не смотри так удивленно, Дием. Лютер считает так же. – Она собственнически погладила его по плечу и обожающе улыбнулась. – Он поклялся свести шрамы, как только станет королем.

Лютер словно окаменел, не выказывая эмоций ни лицом, ни телом. Серо-голубые глаза превратились в безжизненные, малоподвижные ледники. Присутствующим в столовой он казался совершенно спокойным, пожалуй, слишком безразличным, даже чтобы слушать.

Выдавала Лютера аура, единственный признак, распознать который мне позволяла магическая сила. Аура становилась темной, невыносимо тяжелой, она словно утягивала меня с собой по мере того, как уползала к Лютеру и кольцом сворачивалась внутри него.

Как часто ему приходилось терпеть такие разговоры? Как часто приходилось чувствовать себя ущербным и неполноценным? У меня сердце разрывалось от жалости к маленькому мальчику, который принял смелое решение не сводить шрам; к подростку и к молодому человеку, которому явно приходилось снова и снова оправдывать свой выбор.

Я глянула на Тарана, который хмуро смотрел на Элеану и явно злился не меньше моего; потом на Аликс, которая воздела глаза к потолку с таким видом, будто слишком часто слышала подобные разговоры.

Ви́ски и вино горячими струями закружились у меня в груди, пульс ускорялся по мере того, как росло раздражение.

– За другие королевства не скажу, но могу поручиться, что смертные не считают шрамы признаками слабости, – изрыгнула я. – Как раз наоборот. И в этом я полностью с ними согласна.

Лютер переключил внимание на меня, хоть и оставался совершенно неподвижным. Элеана кипела от негодования.

– Шрам – символ живучести, – продолжала я. – Признак стойкости. Это признак того, что его носителя не сломило то, что убило бы менее выносливого. Демонстрировать свои шрамы – значит заявить миру, что ты не стыдишься того, кем стал. Если честно, лучшего символа силы я не представляю. Будь Лютер моим королем, я заставила бы его поклясться, что он никогда не сведет свой шрам. Я надеялась бы, что он будет с гордостью носить его до конца жизни.

В столовой воцарилась зловещая тишина. Даже слуги замерли, затаив дыхание.

В устремленном на меня взгляде Элеаны плескался такой смертоносный яд, что, прикажи я арестовать ее за активное участие в заговоре по убийству королевы, никто из присутствующих не возразил бы.

Я выдержала ее взгляд, стиснув зубы, – на столь откровенный вызов следовало ответить.

Эмонн слегка развеял напряжение, небрежно махнув рукой:

– Тогда очень жаль, что Лютер никогда не будет твоим королем. – Он негромко рассмеялся. – Или наоборот, это благо.

По столовой прокатился нервный смех.

– Но он мог бы стать ее королем-консортом, – заметил Велис, задумчиво меня оглядывая. – Союз получился бы отличный. Могущественнейшая пара в целом королевстве.

– И нам уже известно, что она видела убранство его спальни, – добавил Тайрис, хихикая.

Щеки зарделись, и я мысленно отругала свое тело за то, что оно меня выдало. Кузены заулыбались и захихикали, а вот Эмонн помрачнел.

– Представьте, какие могущественные дети появились бы от их союза, – продолжал Велис. –