Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Ее…

– …зовут…

Ошеломленный, он понял, что забыл ее имя.

Вскоре после этого Фалькман бросил работу и уехал жить к родителям. Их небольшой дом из красного кирпича стоял на противоположной стороне города; сквозь частокол каминных труб он порой углядывал отдаленные склоны Мортмир-парка. Жизнь вступила в куда менее беззаботную фазу – помощь матери и забота о сестрице Бетти отнимали много сил. По сравнению с собственным домом, дом его родителей был мрачным и неудобным, совершенно чуждым всему, что ранее знал Фалькман. Пусть они и были людьми добрыми и уж точно добропорядочными, жизнь их была ограничена отсутствием образования. У них не было никакого интереса к музыке или театру, и Фалькман обнаружил, что его ум начинает простаивать и грубеть.

Отец открыто критиковал его за то, что он бросил работу, но взаимная грызня вскоре сошла на нет, поскольку превосходство родителей над ним укреплялось, ограничивая его свободу и сокращая его карманные деньги. Им даже удалось убедить его не играть с кое-какими друзьями – тем же Сэмом Банберри, к примеру. Зажив с родителями, Фалькман попал в совершенно новый мир… а начав ходить в школу, он и вовсе забыл всю свою прошлую жизнь. Память о Мэрион и о большом доме, где он жил с экономкой, растаяла, подобно миражу.

Во время своего первого семестра в школе он учился в классе со старшими мальчиками, к которым учителя относились как к равным. Но, как и в случае с родителями, их седины стали довлеть над ним с течением лет. Порой Фалькман восставал против попыток подавить собственную личность, но в конце концов учителя одержали над ним верх путем жесткого контроля того, что он делает, говорит и думает. Весь процесс образования, смутно осознал он, был призван подготовить его к странному сумеречному миру самого раннего детства. Взрослые сознательно устраняли всякий след изощренности, разрушая своими постоянными повторениями и упражнениями на расщепление мозга все его знания языка и математики, заменяя их набором бессмысленных рифм и песнопений, и из этого строя пластмассовый мир тотального инфантилизма.

Наконец, когда процесс обучения довел Джеймса чуть ли не до стадии бессловесного младенчества, родители вмешались, забрав его из школы, и последние годы жизни он провел дома.

– Мама, можно мне поспать с тобой?

Миссис Фалькман посмотрела на серьезного малыша, склонившего голову на подушку. Любовно ущипнув его за упрямый подбородок, она погладила шевельнувшегося во сне мужа по плечу. Даже учитывая несопоставимую разницу в возрасте, отец и сын были так похожи друг на друга – те же широкие плечи, та же крупная голова, те же густые черные волосы.

– Нет, Джейми, не сегодня. Как-нибудь потом. Уже скоро.

Джейми смотрел на мать широко раскрытыми глазами, силясь понять, почему она плачет, смутно подозревая, что он коснулся одной из запретных тем, бывших предметом возбужденного интереса всех мальчиков в школе, ненароком затронул тайну их конечного назначения – тайну, которую заботливо скрывают родители, а дети уже не в силах понять.

К этому времени он уже начал испытывать первые трудности с ходьбой и почти разучился есть самостоятельно. Неуклюже ковыляя на нетвердых ногах, он пискляво бубнил нечто неразборчивое. Словарный запас Джеймса таял на глазах, и вскоре он знал одно-единственное слово – «мама». Когда он разучился стоять, мать стала носить его на руках и кормить с ложечки, как немощного инвалида. Его сознание затуманилось, в нем остались лишь самые простые, базовые понятия – горячо-холодно, голодно-сыто. Он любил свою маму открыто и беззаветно, держась за ее светлый образ всей силой крохотных розовых пальчиков.

Вскоре мать и дитя легли на пару недель в больницу. По возвращении домой миссис Фалькман пролежала несколько дней в кровати, затем начала вставать и ходить – день ото дня все больше избавляясь от излишка веса, коим наградил ее стационар.

Через девять месяцев после возвращения домой чета Фалькман отбыла за город, чтобы провести там медовый месяц. Все это время супруги непрестанно думали о сыне и о его смерти, еще больше сблизившей их трагическим предвестием скорого и неотвратимого разрыва.

1961

Time of Passage. Первая публикация в журнале Science Fantasy, февраль 1964.

Пленник кораллового рифа

Перевод Г. Соловьевой

Раковину я нашел во время отлива в лужице на скале у грота; перламутровые витки светились в прозрачной воде как драгоценность работы Фаберже. Я только что высунулся из грота, где пережидал шторм, глядя, как серые волны обессилевшими драконами тянутся к устью, и раковина у моих ног выглядела чуть ли не извинением со стороны моря.

Буря еще рокотала на далеких утесах, так что я не спешил покинуть пещеру. Я все утро гулял вдоль этой пустынной полоски дорсетского берега. Я пробирался в закрытые бухты, из которых не было выхода на прибрежные скалы. Разломанные морем известняки постоянно сходили оползнями, и пляж был завален рябыми плитами камня. После шторма почти наверняка будут новые обвалы. Я осторожно вышел из укрытия и присмотрелся к высокой скале. Даже кружащие здесь чайки не спешили обгадить эти крошащиеся карнизы.

В воде подо мной лежала раковина, увеличенная преломлением света. Добрых двадцати дюймов длиной, с пятью большими шипами, расходящимися от побитой скорлупы. Ископаемое брюхоногое, купавшееся в теплых кембрийских морях пятьсот миллионов лет назад, как видно, получило свободу от взломавших известняк волн.

Подивившись величине окаменелости, я решил унести ее домой в подарок жене и на память о каникулах – я нуждался в полной перемене обстановки после необычайно напряженного учебного полугодия. Меня на неделю отправили на море. Шагнув в прудик, я поднял раковину из воды и зашагал обратно той же дорогой, какой пришел.

Я удивился, заметив, что на меня с известнякового уступа в двадцати ярдах за спиной смотрит высокая женщина: волосы цвета воронова крыла и небеснолубое платье до пят. Она неподвижно застыла среди луж отлива прерафаэлитским видением темноглазой Мадонны из какой-нибудь первобытной рыбачьей деревушки и задумчиво рассматривала меня сквозь облачко брызг. Темные волосы, разделенные пробором от середины низкого лба, шалью падали ей на плечи и обрамляли спокойное, но несколько меланхоличное лицо.

Я молча ответил на ее взгляд, потом сделал приглашающее движение раковиной. Острые утесы, бурное море и небо окружали нас чувством полной оторванности, словно скалистый берег и случайная встреча перенесли нас к пустынным берегам Терры дель Фуэга на дальнем краю света. Ее голубое платье на мокрых камнях светилось почти неземной яркостью, сравнимой разве что с перламутровым переливом