Исповедь смертного греха 3 - Макс Вальтер

актриса. — Дашка усмехнулась и потянулась за новой порцией. — Слушай, а тебе не кажется, что мы какие-то… ну, слишком циничные? Не далее как вчера мы заминировали труп и теперь, поедая снеки, смотрим, как люди с ним прощаются.

— Цинизм — это неотъемлемая часть нашей работы, — резюмировал я. — Если вникать во все эти дебри, никаких нервов не хватит.

Дашка ничего не ответила, только хмыкнула и продолжила жевать. Я покосился на неё, потом снова перевёл взгляд на экран. На подиум как раз поднялся очередной оратор, и по его лицу было видно, что он долго репетировал свою скорбь перед зеркалом.

— Как у вас с Мишкой? — спросил я, не отрываясь от экрана.

Дашка чуть заметно улыбнулась, но улыбка вышла какой-то рассеянной, словно она думала о чём-то своём.

— Хорошо. Он заботливый. Иногда даже слишком. Нет, я не против и мне это нравится, но временами прям раздражает.

— Он у нас такой, — согласился я. — И это его суть, которую не изменить. А если попытаешься, то, скорее всего, испортишь отношения.

— Это да. — Она вздохнула. — Нет, я и не собираюсь его менять. Мне с ним легко. Он не давит, не требует ничего. Просто… он рядом, и этого достаточно. Но когда я занята, а он лезет со своей заботой…

— А дальше что? — Я повернулся к ней. — Какие планы? Вы вообще думали о будущем?

Дашка нахмурилась. Она явно не ожидала этого вопроса, и я заметил, как пальцы, державшие очередной снек, чуть дрогнули.

— Не знаю, — ответила она после короткой паузы. — Иногда мне хочется чего-то большего. Ну, как любой женщине. Дом, семья, дети, вот это всё. А иногда я думаю: какая, к чёрту, семья? Мы убиваем людей по заказу корпорации, живём под чужими именами. У нас нет дома, нет постоянства, нет ничего, что можно назвать нормальной жизнью.

— Ты поэтому тянешь?

— Я не тяну. Просто не знаю, куда нас всё это заведёт. Мишка хороший, и я не хочу его потерять. Но и обещать ему то, что не смогу дать, тоже не хочу. Вот и получается, что всё в подвешенном состоянии.

— Понимаю.

Мы замолчали. На экране тем временем очередной оратор сменился следующим. Молодой парень, который явно нервничал и путался в словах. Он рассказывал какую-то нелепую историю про Алимова, который однажды застрял в лифте с потенциальным инвестором и умудрился заключить сделку до того, как их вызволили. Зал ответил сдержанным смехом, и я подумал, что эта история, скорее всего, выдумана. Но для похорон сойдёт.

— Смотри. — Я кивнул на экран. — Ещё один. Кажется, это его бывший партнёр по бизнесу. Видишь, как он старается? Даже голос дрожит. Интересно, сколько он задолжал Алимову? Точно теперь надеется, что долг простят посмертно.

— Ты невыносим. — Дашка покачала головой, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Я реалист. Все эти люди пришли сюда не прощаться. Они пришли убедиться, что Алимов действительно мёртв, и прикинуть, как теперь перераспределятся его активы. Посмотри на их лица. Никто из них не скорбит. Они будто просчитывают вероятности.

— Кроме отца, — тихо сказала Дашка.

Я промолчал. Она была права. Лебедев ещё не поднимался на подиум, но его фигуру я заметил в первом ряду. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и не участвовал в общем спектакле. В отличие от остальных, ему не нужно было притворяться.

На подиум тем временем поднялся следующий выступающий. Этот решил пойти по другому пути и принялся нахваливать цепкость Алимова и его понимание бизнес-процессов. Я слушал его вполуха, продолжая жевать снеки, и думал о том, что большинство из этих людей понятия не имели, кем на самом деле был сын Лебедева. Они знали только фасад, эдакого успешного стартапера, гения, провидца. А настоящий Алимов был просто пешкой в игре, которую он даже не понимал.

— Ещё один, — заметила Дашка. — Этот, кажется, вообще не знал покойного. Смотри, он даже имя перепутал. Назвал его Алексеем.

— Может, это его настоящее имя. — Я пожал плечами. — Мы ведь не проверяли.

— Логично.

Я потянулся за очередной порцией снеков и вдруг замер. На подиум поднимался Лебедев. Я сразу узнал его по фотографиям из досье: высокий, подтянутый, с аристократическими чертами лица и глубоко посаженными глазами. Он двигался медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край кафедры.

— Началось, — тихо произнёс я.

Дашка напряглась. Она отложила снеки и подалась вперёд, не отрывая взгляда от экрана. Я почувствовал, как внутри меня всё сжалось в тугой, холодный ком. Лебедев заговорил. Его голос был низким и глухим. Он рассказывал о сыне, о том, как тот рос, как мечтал изменить мир и не хотел идти по стопам отца. Это была единственная настоящая речь за всю церемонию, и я вдруг поймал себя на том, что слушаю её внимательно.

— Дай мне панель управления, — произнёс я, не поворачивая головы.

Дашка нахмурилась.

— Я и сама могу.

— Нет. — Я протянул руку. — Это моя работа. Я не хочу, чтобы ты брала на себя ответственность за смерть.

— Но…

— Даш, не спорь. Я знаю, о чём говорю.

Она помедлила секунду, потом молча перевела управление излучателем на мой визор. Каин тут же оживился, просчитывая ситуацию. На экране перед глазами вспыхнула координатная сетка, и фигура Лебедева подсветилась жёлтым маркером. Средняя вероятность положительного исхода. Я ждал, потому как нужно было сработать наверняка.

Лебедев закончил речь и повернулся к гробу. Я весь подобрался, палец уже лежал на виртуальной кнопке активации. Но он почему-то медлил. Он стоял над телом сына и смотрел на него. Просто смотрел.

Я ощутил, как по спине стекла струйка пота. Что он делает? Почему не подходит ближе? Неужели что-то заподозрил?

— Что он там высматривает? — прошептала Дашка.

— Не знаю, — буркнул я.

Прошла минута, за ней потянулась вторая, которая показалась мне бесконечностью. Палец, зависший над кнопкой, начал подрагивать. Мне казалось, что Лебедев смотрит прямо на своего сына и видит что-то, чего не должны были заметить посторонние. Может быть, капельку крови возле уха? Или недостаточно глубоко вдавленный тампон? Возможно, он просто чувствует, что с телом что-то не так?

— Давай же, — прошептал я, глядя на экран.