Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

детали — какие-то шестерни, втулки, крепёжные пластины. Стоило бы порадоваться, здесь может быть что-то пригодное для завода, но всё покрыто такой лютой ржавчиной, что я сильно сомневаюсь, что из этого металла можно выбрать что-то ценное. Большая часть деталей спеклась в единую массу, которую даже не достать без лома.

Попробую показать мужикам, конечно, но почти наверняка восстановить не выйдет. Использовать — тем более.

Я закрываю ящик и поворачиваюсь к Семёну Михайловичу. Тот отступает на шаг, видимо, прочитав что-то в моём лице.

— Груз испорчен, — объявляю очевидное я. — Но, полагаю, вы и так это знали?

— Ваша светлость, я ж слежу за складом, чтоб не таскали. А что тут с товаром делается мне неведомо! — он всплескивает руками. — Положили, сказали — до востребования. Лежит и лежит. Я думал, батюшка ваш придёт, да сами знаете как было…

— И вы решили, что порча товара на вашем складе — не ваша забота?

— Ну так… Я ж не виноват, что ваш батюшка не забрал вовремя! Сами понимаете, хранение — дело такое. Может, разойдёмся миром? Я вам груз отгружу, вы мне расписку, что претензий не имеете, и дело с концом…

Я наклоняю голову к плечу и смотрю на него молча. Семён Михайлович осёкся и тоже замолкает.

— Груз испорчен, — повторяю я тем же тоном. — Это произошло на вашем складе, пока вы отвечали за его сохранность. Вы не уведомили ни меня, ни моего отца о том, что товар портится, и не предприняли никаких мер. Единственный вариант, в котором мы расходимся без претензий — вы выплатите возмещение за порчу груза.

— Но, ваша светлость!..

— Сумма будет рассчитана поз стоимости аналогичного товара на сегодняшний день. Я пришлю человека для оценки. Искренне надеюсь, что вы не будете чинить препятствий.

Он пытается спорить — я ожидаю этого. Купцы всегда спорят, даже когда очевидно неправы, но я не позволяю ему продавить меня. В итоге он соглашается, хотя и с крайне недовольным видом.

Сумма компенсации, которую я прикидываю в уме, смехотворна. Она не покрывает и десятой доли моих нынешних расходов, но это вопрос принципа: я не позволю наживаться на себе и на имени отца.

С тем я и уезжаю — злой и уставший, а главный вопрос остаётся открытым: чем именно занимается отец? Зачем ему эти доски, эти шестерни, мануфактура в Бельске?

По-хорошему, следовало бы написать официальный запрос в столицу. Истребовать полный пакет документов на всё имущество Дмитрия Николаевича Градова: акты купли-продажи, регистрационные записи, налоговые ведомости, судебные решения, если таковые есть. По закону я как прямой наследник имею право получить эти сведения, но процесс не скорый.

Сначала нужно подать прошение в губернское правление. Дождаться, пока его переправят в соответствующий департамент в Петербурге.

Затем ждать, пока чиновники соблаговолят поднять архивы. Потом ответ пройдёт обратную цепочку, на это могут уйти месяцы, если не годы.

И, как выясняется, такая поспешность может быть и опасной.

На балу я успел познакомиться с человеком, который может помочь с составлением запроса, Аркадием Ильичом Звонарёвым, стряпчим с двадцатилетним стажем, который ведёт дела многих дворянских семейств в губернии. Он принимает меня в своём кабинете сразу после поездки на склад. Кабинет маленький, заставленный шкафами с папками, пропахшем табаком и старыми бумагами. Выслушивает, кивает, жуёт губами.

— Константин Дмитриевич, — говорит он, когда я заканчиваю и показываю ему имеющиеся у меня бумаги, — я вас понял. Но позвольте дать совет: придержите коней.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотите поднять все документы разом. Это понятно, по-хозяйски, но подумайте: ваш отец умирает скоропостижно. Дела свои в порядок привести не успевает, а дела эти, как я начинаю догадываться из ваших слов, обширные.

— Ближе к делу, пожалуйста.

Он вздыхает и откидывается на спинку стула.

— Я знаю, о чём говорю, ваша светлость. Видел я такие случаи. Начинает наследник копаться в бумагах покойного родителя — и находит такое, чего лучше бы не находил. Контракты, расписки, обязательства. Бывает, и хуже. Связи с людьми, которые сейчас не в чести. Участие в предприятиях, которые сейчас под запретом. Долги, о которых забыли, но которые не простили. Вы понимаете, о чём я?

Увы, понимаю. И от этого понимания во рту появляется неприятный привкус.

— Если вы начнёте копать сейчас, поднимать официальные бумаги, писать запросы, — продолжает Звонарёв, — то мало ли что вы отроете? А если там не всё чисто? А если незаконные связи? Вы как прямой наследник отвечаете за всё. Вас могут привлечь к ответу и не посмотрят ведь, что вы светлейший князь, что служили, что награды имеете. Закон един для всех. В худшем случае — расстрел или каторга. В лучшем — конфискация имущества и позор.

Я молчу. Перед глазами стоит лицо отца, каким я его помню: прямая спина, твёрдый взгляд, руки, никогда не дрожавшие, когда он подписывает бумаги. Я всегда считал его образцом честности. Всегда равнялся на него. Всегда думал, что он делает всё правильно.

И теперь выясняется, что я знаю о нём примерно ни черта.

— Что вы предлагаете? — спрашиваю я.

— Ехать на место, Константин Дмитриевич, — Звонарёв наклоняется вперёд и понижает голос. — Ехать в Бельск, осмотреть мануфактуру лично. Поговорить с управляющим, если он ещё там. С соседями. С местными чиновниками. Но тихо. Без официальных запросов и бумаг. Если что-то всплывёт, желательнее решать на месте. Если там противозаконие — попытаться замять, пока не поздно. Если долги — понять, какие и кому. Если связи — оценить, насколько они опасны сейчас. И только потом, когда вы будете знать всё, — только потом поднимать документы. Или не поднимать. Зависит от того, что вы найдёте.

Я смотрю на него и молчу. Голова гудит. Весь мой жизненный опыт, военная выучка говорят: действуй по уставу, закону и правилам. Привык, что правила защищают, что закон — это опора, а честному человеку нечего бояться.

Теперь выходит, что закон может меня погубить. И я даже не могу воспользоваться им, чтобы защитить себя.

— Благодарю. Я подумаю.

— Думайте, ваша светлость, — Звонарёв встаёт вслед за мной. — Только позвольте ещё один совет: не тяните. Такие дела сами себя не решают.

Я покидаю его кабинет в состоянии, близком по ощущениям к контузии. Мысли путаются, накатывают и отступают, как волны.

Отец, мануфактура, долги, тайны…

Всё, во что я верю, качается под ногами, как палуба корабля в шторм.

Я привык делать всё правильно. Всегда. Даже в самые трудные времена, когда мы с Сергеем остаёмся вдвоём против долгов и проблем, я держусь за закон, как за единственную надёжную опору.