Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Нужно возвращаться домой. Перекопать все документы отца, которые хранятся в кабинете. Понять, что он скрывает или что скрывают от него. И надеяться, что я найду больше ответов, чем новых вопросов.

Дом встречает меня тишиной. Слуги уже разошлись, свечи в коридоре погашены, только на первом этаже тускло горит одинокая лампа. Я поднимаюсь на второй этаж, намереваясь сразу пройти в кабинет, и замираю на полушаге.

В коридоре, прямо передо мной, стоит какой-то мальчишка. Худой, невысокий, в простой мужицкой одежде: холщовые штаны, подвязанные верёвкой, грубая рубаха, жилет, старая куртка с чужого плеча. На голове — картуз, низко надвинутый на лоб. Лицо бледное, испуганное. И знакомое.

Я моргаю. Мальчишка не исчезает. Более того, я узнаю в нём Настю.

— У тебя есть объяснение этому? — спрашиваю я, не тратя время на приветствия.

— Нет, — отвечает она.

Смотрю на неё внимательнее. Нет, мне не кажется, она и правда нацепила на себя мужской костюм. Из под картуза выбивается пара светлых кудряшек, щёки перепачканы, а глаза лихорадочно блестят.

Я что-то пропустил? У нас в доме уже закончилась женская одежда? Какого чёрта происходит? В голове проносится несколько возможных объяснений — от абсурдных до откровенно безумных. Все они требуют от меня эмоций, которых сейчас нет.

Голова болит. Виски сдавило, перед глазами всё ещё стоят сгнившие доски и ржавые шестерёнки. И на фоне всего этого моя жена, разгуливающая по дому в мужской одежде, — забота настолько мелкая, что я даже не могу заставить себя разозлиться.

— Придумай и приходи, — говорю я. — Я буду у себя в кабинете.

И прохожу мимо.

Кабинет встречает меня запахом старого дерева и табака. Я опускаюсь в кресло, зажигаю лампу и несколько минут просто сижу, глядя на портрет отца над камином. Светлые волосы. Твёрдый подбородок. Знакомая складка между бровей — та же, что я каждый день вижу в зеркале.

Что же ты наделал, отец?

Я не жду ответа. Вместо этого я выдвигаю верхний ящик стола и принимаюсь за работу.

Глава 49

«Придумай и приходи». Означает ли это, что если я ничего не придумаю, то могу просто не приходить?

Я уже час хожу по своей комнате взад-вперёд, пытаясь понять, что всё это было. Поначалу я испытала просто нереальное облегчение, но, стоило мне немного задуматься об этой ситуации, как меня охватила тревога. Константин выглядел вроде бы как обычно: немного бледен, под глазами залегли тени, хмурое выражение лица. Но вот его реакция. С ним всё в порядке? Почему он так спокоен?

Нет, значит, бродить по городу без перчаток нельзя, а по дому в мужской одежде можно? Я хорошо помню, как он был грозен в тот день, когда я оказалась в этом теле. И сейчас не узнаю Константина Дмитриевича.

Он смирился? Это затишье перед бурей? Или решил, что я его галлюцинация?

Любой из вариантов мне не нравится. Как бы я ни сердилась и не злилась я на мужа, которого я не выбирала, но нам нужно наладить контакт. Хотя я совершенно его не понимаю…

Так ничего и не решив, я просто ложусь спать.

Утром, когда приходит Меланья, я уже умылась и начала одеваться. Служанка охает, увидев меня, и чуть ли не плачет от облегчения.

— Барыня, я вас ночью караулить хотела, но не знала, как тайком уйти. Заметили бы, вопросы задавать бы начали: нечего мне ночью по барским коридорам-то ходить.

— Всё хорошо, Меланья, не волнуйся.

— Дак как же не волноваться-то? Про вас Елена Петровна один раз только изволила спрашивать, я, как уговорено было, ответила. А ещё отчего-то Сергей Дмитриевич тоже вас спрашивал, — продолжает тараторить Меланья, отработанным движением помогая мне с корсетом.

Нехорошо это. Сергей мог что-то заподозрить и догадаться, куда картина пропала.

— Я уж думала, всё, поймали вас, скандаль сейчас будет, — продолжает Меланья.

— Спасибо, что не выдала.

Я даю ей несколько монет, чтобы отблагодарить. Без Меланьи мне было бы здесь совсем тяжко. Она пытается отказаться от денег, но я настаиваю. Подробностей ей не рассказываю, только то, что всё прошло хорошо и я нашла, где спрятать картину.

Посмотрев на себя в зеркало, делаю вдох и выдох. Теперь надо собраться перед встречей с Константином за завтраком. Я придумала оправдание, но оно звучит слабо.

Прихожу вовремя, помня, что нельзя давать поводов свекрови для возмущений. Но за столом моего мужа нет, его место пустует. Елена Петровна сдержанно здоровается и отворачивается, а Сергей только кивает, едва взглянув.

Выглядит деверь не очень. Схватился за голову, лицо припухло, а тяжкий вздох, который он выдаёт, звучит, будто воплощение вселенской скорби.

— Что случилось, mon chéri? — заботливо спрашивает Елена Петровна. — Ты со вчерашнего вечера сам не свой.

— Я, маменька, в полицейскую управу сейчас писать буду. У меня украли ценную вещь.

— Как? Кто? — ахает Елена Петровна.

Я делаю круглые глаза, неподдельно изображая удивление. Удивила меня, правда, не сама кража, а то, что Сергей готов привлечь полицию. Но они будут искать мальчишку и не найдут. Надо будет предупредить Варвару Федоровну, что картину кроме заказчика никому нельзя показывать.

Впрочем, пока Сергей в полицию не пошёл, и не факт, что дойдёт.

— Ежели бы я знал, кто, я бы сам ему космы все повыдергал и в управу бы притащил. Пришиб бы. Так не знаю ведь! Маменька, ты хоть думай иногда, что спрашиваешь.

— Боже мой, и это в то время, когда Костя требует отчёта за каждую копейку, — причитает Елена Свекровь. — Что пропало? Перстень? Бумажник?

— Хуже — мою работу! — восклицает Сергей, подняв глаза к потолку и разводя руками. — Лучшую! Её уже Павел Геннадьевич посмотрел и похвалил! Только за технику, правда, но похвалил!

Сжимаю пальцы, держащие вилку. Это плохо, что картину уже видели и считают работой Сергея. Продать я её не смогу. С другой стороны, и Сергею она не досталась, так что ничего страшного. Впредь буду осторожнее.

— Почему только за технику? — придя в себя, возмущается Елена Петровна.

— Сказал, ежели бы ты сатира нарисовал вот так же, а не ряженого, то не стыдно было бы людям показывать. А так… Мол, зачем писать то, что мы и так каждый день видим? Искусство, оно должно быть возвышенное… Тьфу. И скучное.

— Тогда и Бог с этой картиной, — делает вывод Елена Петровна.

— Маменька, как можешь? Ты ведь всегда меня поддерживала!

— Я и сейчас поддержу. Но прислушайся к преподавателю. Павел Геннадьевич — профессор, академию заканчивал.

— Да не спорю я с ним, но! Надоели уже эти сатиры, в печёнках сидят. Впрочем, сатиры с нимфами —