Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

— Возможно, есть золотая середина, — осторожно отвечает Елена Петровна. — А картину твою наверняка найдут.

— Искали её уже, не нашли. Вместе с ней и мальчишка пропал, который помогать пришёл.

— Совсем народ обнаглел. Не по-божески это. Ещё и в седмицу. В храм искусства вор проник!

Чувствую себя Васькой, который слушает, да ест. Очень интересный разговор, даже вмешиваться не хочется. Я только бросаю на Сергея укоризненный, полный возмущения взгляд, когда он проговаривается о том, что было нарисовано в его работе, а деверь с этих пор старается на меня не смотреть.

В конце завтрака предупреждаю, что намерена сегодня поехать и навестить отца, и Елена Петровна кивает, не возражая мне. Сергей заканчивает (в итоге съев всё) и громко просит принести ему бумагу и всё для письма. Свекровь принимается его отговаривать.

Благодаря этому мне удаётся незаметно вынести картины и уйти незамеченной. Меланья беспокоится, но я настаиваю на том, чтобы поехать одна.

Сани мягко трогаются с места. Я откидываюсь на сиденье, закутываясь в шаль, и смотрю на проплывающий мимо город. Светлоярск сегодня тихий и спокойный. Масленица осталась позади, и город словно выдохнул после недельного гулянья. Где-то вдалеке слышен колокольный звон.

Я перебираю в голове слова, которые скажу отцу. Он уже видел эскизы, уже слышал мою историю про «художника, пожелавшего остаться неизвестным». Теперь нужно убедить его, что картины стоят того, чтобы вложить в них время и деньги. Весь оставшийся путь я думаю над этим.

Сани останавливаются у отцовского дома. Я оглядываю крыльцо, кошусь на сосульки, вспоминая тот день, когда оказалась в теле Насти. Сосульки мелкие, даже если упадут, больно не будет. Но воспоминание всё равно неприятное, поэтому проскользнуть ближе к двери я стараюсь побыстрее.

Берусь за кольцо и стучу.

Дверь открывает та же пожилая служанка. Увидев меня, она улыбается шире, чем в прошлый раз.

— Проходите, Анастасия Фёдоровна, голубушка, хозяин вас ждёт.

Отец встречает меня в гостиной. Он сидит в кресле у камина, с газетой в руках, и при моём появлении откладывает её в сторону.

— Настасья, — говорит он, и в его голосе слышится одобрение. — Проходи, садись. Показывай, что принесла.

Я разворачиваю ткань и выкладываю картины на стол. «Дети с блином», «Повар у печи», «Цыган с медведем». Отец встаёт, подходит ближе, склоняется над ними, чтобы разглядеть получше.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Я в этом не разбираюсь, но вижу: живые они. Настоящие.

Я выдыхаю с облегчением.

— Я говорила, папенька. Это хорошие работы. И художник талантлив.

— А что за художник? — отец поднимает на меня глаза. — Ты так и не сказала его имя.

Вот и подобрались к щекотливой теме. Я подписала работы инициалами «А. Г.». Но нужно, чтобы всё равно никто не догадался.

— Алексей, а фамилию он просил пока не называть, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Дворянин, учился в Италии, но вернулся из-за семейных обстоятельств. Живёт скромно, не ищет славы. Но его работы… они могут быть интересны в столице. Сейчас там модно всё народное. Это замечают, папенька. И если ваш знакомый купец возьмётся их продвигать…

Фёдор Степанович кивает, задумчиво потирая подбородок. Потом встаёт и подходит к комоду, где лежит какая-то папка.

— Как я и говорил, Никитой Яковлевичем, и он согласился взглянуть на работы. Он в этом разбирается получше моего, в лучшие дома Петербурга вхож. Но обещать я тебе ничего не могу, дочка.

Сердце замирает.

— Он здесь?

— Нет, — отец качает головой. — Завтра заедет. Я хотел сначала сам посмотреть, что ты привезла. Ну что ж… — он снова смотрит на картины. — Мне кажется, дело того стоит. Риск не такой уж и большой, а ежели твой Алексей снискает славы, то и мы в обиде не останемся. Считай, благодетелями для него станем.

Я прикусываю губу, пытаясь не выдать облегчения. Но внутри всё дрожит от радости. Шанс есть.

— Не забудет нас твой художник, ежели прославится? — вроде бы в шутку спрашивает Шубин.

Ох, я-то точно не забуду. Права, как летела с крыльца я тоже помню, но если отец Насти действительно поможет, прибылью я поделюсь. Да он и сам своё возьмёт…

— Не забудет, он произвёл впечатление благородного и обязательного человека, — уверенно говорю я. — Алексей пережил трагедию и переосмыслил жизнь. Начал её заново. Дал обет, что на своих полотнах будет писать только правду, жизнь, как она есть. И имя раскроет, когда… впрочем, это тоже тайна.

Шубин хмыкает.

— Тайна — это хорошо. Чем таинственнее, тем лучше. Картины эти… правда и жизнь тоже хорошо, конечно, но вот во дворце, например, для красоты, такое не повесишь. Где-нибудь на даче, особенно эту, с блинами… — он задумывается. — В общем, будем смотреть. С Никитой Яковлевичем я сам поговорю. Постараюсь убедить.

— Хорошо, папенька. Я запомню.

Мы ещё некоторое время обсуждаем детали: цену, которую стоит запросить, способ передачи денег, возможные сроки продажи. Я оставляю картины здесь, взяв честное слово с Шубина, что он сделает всё возможное, чтобы помочь. Хотелось бы ещё начать разговор о том, что нехорошо в таком возрасте гоняться за молодой дворянкой, словно… Впрочем, решаю, что не время. Шубин выглядит более уставшим, чем раньше, уголки губ и глаз опущены. Может быть, сам поймёт?

Накидываю шаль, прощаюсь с отцом и выхожу на крыльцо.

Снег пошёл. Мягкие хлопья падают на лицо, тают на щеках. Воздух кажется чистым и холодным, и я делаю глубокий вдох, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Надежда.

И даже предстоящий и неизбежный разговор с Константином уже не кажется таким страшным. Может быть, он вообще забудет, что хотел от меня объяснений?

Нет, кого я обманываю? Он ничего не забывает и всё подмечает. Расслабляться рано, он просто отложил разборки с женой до лучших времён. Моё хорошее настроение мигом улетучивается.

Вздыхаю и подхожу к саням. Извозчик приподнимает шапку, когда я забираюсь внутрь.

— Домой, сударыня?

— Да, — киваю я, закутываясь в шаль. — Домой.

Сани мягко трогаются с места. Я смотрю на проплывающий мимо город и думаю о своём. Вот так, шаг за шагом, возможно, я и найду опору под ногами. Следующее, что мне нужно сделать: продумать, как перерисовать карты, купить всё для этого. И здесь уже никто не сможет вмешаться, украсть мою работу или обесценить её. Всё будет зависеть только от меня.

Вдруг мы замедляемся, а потом и вовсе останавливаемся. Извозчик натягивает вожжи, что-то недовольно бормочет, а я поднимаю голову, пытаясь понять, что произошло.

На дороге, прямо перед лошадьми, стоит человек. Низкий,