Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

сразу слабеют и становятся будто ватными. Всё закончилось, опасность миновала. Вдыхаю морозный воздух и запрокидываю голову. На краю сознания слышу, как мужики спорят, кто будет снимать «проклятое» кольцо.

Они забирают Григория, а Константин поворачивается ко мне. В темноте я не совсем чётко могу разглядеть выражение его лица.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и в голосе слышится что-то, чего я никогда не слышала. Обеспокоенность.

— Да, — говорю я. — Я просто… я слышала шум, вышла, разбудила Ивана…

— Вот как, — тянет он задумчиво.

Константин переводит взгляд с меня на калитку. Там, в свете фонаря, видно, как она приоткрыта. На мгновение его взгляд задерживается на ней, и я чувствую, как внутри поднимается холодная волна. Он… ведь не поймёт, что я её открыла специально?

Но молчит. Отводит взгляд и, наконец, кивает:

— Ладно. Поговорим завтра.

— Константин, — я окликаю его.

Он оборачивается.

— Спасибо, — говорю я.

Константин смотрит на меня и молчит. Потом усмехается, но выходит устало и грустно.

Он уходит в дом, и я остаюсь стоять на крыльце, глядя ему в спину, чувствуя, как дрожь медленно отпускает.

Глава 52

Константин

По спине ещё проносится электрическое покалывание — отголосок чужой силы, ударившей по нервам разрядом статики.

Я смотрю на снег, примятый там, где лежал этот человек, пятна оттаявшей земли, на калитку, которая всё ещё приоткрыта. В воздухе висит едва уловимый запах — не то озона, не то горелой шерсти.

Колдовство. Его я не спутаю его ни с чем.

На мгновение меня будто швыряет назад, в прошлое. В то время, когда я уже плохо помнил, что такое мирная жизнь, и отлично прочувствовал, выучил, что такое чужая сила, направленная на тебя. Когда каждый бой мог стать последним, и не только из-за того, что ты плохо стрелял, медленно реагировал или недостаточно быстро бежал, а потому, что где-то впереди, за линией окопов, сидел человек с артефактом, способным заставить сердце остановиться быстрее, чем ты успеешь прочитать молитву.

Перед глазами на миг проносится горное ущелье. Зима. Мороз такой, что воздух колется на вдохе. Я лежу на камнях, вжимаясь в мёрзлую землю, и слышу, как внизу, в тумане, кто-то кричит так, что кровь стынет в жилах. Потом грохот, треск, снова крик. И тишина. Мой связной, молодой парнишка из резерва, беззвучно падает рядом. Я оборачиваюсь, а у него лицо белое, как снег, и глаза неподвижные. Он мёртв. Ни пуля, ни сабля его не коснулись, лишь ощущение электрического покалывания, тянущееся от скал, будто запах, и человек перестал дышать.

Вслед за первой вспышкой приходит вторая. Вечер, мы разбили лагерь. Костер, тихие разговоры. Слышу, как один из ветеранов рассказывает молодым, что бывает с теми, кто попадает под «огненный поток». Говорит спокойно, будто о погоде, а я смотрю на его руки: пальцы все в шрамах, ногти пожелтели, на запястье тёмный след как ожог, но не от огня. Тогда я тоже не верил, думал, очередная байка, а меньше через месяц увидел сам: человек буквально плавится изнутри, а вокруг него снег даже не тает.

Третьим воспоминанием становится штурм крепости. Я в проломе стены, в руке сабля, вокруг звон стали и чужие крики. Справа от меня капитан, с которым я уже прошёл одну кампанию, его лицо в крови, но ещё держится. И вдруг он замирает. Медленно опускает оружие. Смотрит на меня, но как будто сквозь, и падает, а я понимаю, что это не пуля.

Здесь, в мирном Светлоярске, я успел забыть, как остро ощущается вкус жизни, когда чужая сила способна оборвать нить, как паутинку. И вот снова.

Тип, который проник за калитку, едва успел пошевелить пальцами, а здоровенный мужик, который мог бы валить лес голыми руками, упал как подкошенный. Хорошо, что не сжёг никого и не убил. Не знаю, смог бы он, всё же это требует больших сил и сильного артефакта, но всё же.

Я успел.

Настя уходит в дом. Я провожаю её взглядом, пока она поднимается по ступеням, кутаясь в шаль. В её походке чувствуется странная смесь усталости и облегчения. Она напугана, но держится. Это я успел заметить. Очень радует, что она не понимает, в какой опасности находилась.

Когда она скрывается за дверью, во двор возвращаются мужики. Вид у всех пришибленный. Здесь, в тылу, почти не сталкиваются со способностями «одарённых». Знали бы, может, всех троих и удар хватил бы.

Нужно проверить их… Эти трое стояли ближе всех к Григорию, когда он начал использовать свою силу. Иван выглядит скверно: бледный, с бегающим взглядом, трясёт головой, как после удара, Потап и Степан держатся лучше.

— Все в мой кабинет, — говорю я, не тратя время. — Живо.

В доме тихо, только где-то в глубине потрескивают дрова в камине. Я завожу мужиков в кабинет, закрываю дверь, зажигаю лампу и достаю из коробки, хранящейся в ящике стола перстень.

Он ложится на ладонь холодным тяжёлым кругом: гладкий металл с тёмным камнем, в глубине которого, кажется, медленно перетекает что-то, похожее на дым. Я не люблю его и то, что он обычно показывает, но сейчас это необходимо.

Надеваю перстень на палец. Чужая магия отзывается мгновенно: по телу проходит лёгкая вибрация, мир вокруг становится ярче, резче, словно я снял запотевшие очки.

Теперь я вижу тонкие, полупрозрачные нити, оставшиеся на Иване после атаки. Они обвиваются вокруг его головы и груди, будто клочья тумана. Двое других почти чисты, но и на них есть едва заметная паутина отголосков.

Я подхожу к Ивану и провожу рукой с надетым кольцом перед его лицом. Нити, вздрогнув, начинают рассеиваться. Иван смотрит на меня круглыми от страха глазами, но молчит. Понимает, что происходит что-то, чего ему лучше не знать.

— Что с нами, ваша светлость? — не выдерживает Потап.

— Ничего, — говорю я, опуская руку. — На серьёзное проклятие нужно много времени и сил. Он не успел набросить ничего существенного. Вам ничто не угрожает.

Мужики переглядываются, их плечи опускаются, а лица светлеют. Страх отступает, сменяясь облегчением. Ещё бы: одно дело — бояться вора с ножом, и совсем другое — узнать, что тебя едва не прокляли.

— Ступайте, — говорю я, стаскивая перстень и убирая его обратно в стол. — Утром покажись доктору, Иван. Скажешь, я послал. Про случившееся не говори, проклятия не упоминай, просто сошлись на плохое самочувствие. Пусть осмотрит. Остальным просто отлежаться.

Они выскакивают из кабинета, кланяясь на ходу, и тут в дверях возникает маменька.

По виду Елены Петровны можно подумать, что её подняли по тревоге: пеньюар небрежно накинут, волосы растрёпаны, лицо бледное, в руках скомканный платок. Она переводит взгляд с меня на пустой