Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

таковой слух до вас дошёл, когда и в какой именно очереди, но… делать этого я не буду. Мга и в самом деле… — он вдруг ссутулился, махнул рукой. — Хорошо. Завтра — крайний срок — будем знать, что случилось.

От Клима я вышел весь мокрый, аки мышь и сразу наткнулся на Ленку, явно поджидавшую меня в коридоре. Щёки её из свекольных сделались просто розоватыми.

— Саш… что ж теперь нам делать, Саш?..

Я остановился.

Вот ведь вопрос, и в самом деле. И это тебе не вагон. Там хотя бы ясно было, что делать — искать документы, людей, звонить, требовать, ругаться.

А здесь никакой инструкции у меня не имелось.

— А что именно мы должны делать? — спросил я осторожно.

Лена тотчас же вспыхнула снова.

— Ну вот опять!.. Всё ты прекрасно понимаешь! Только придуриваешься!..

— Понимаю, — сказал я. — Понимаю, Лен.

Она опустила глаза.

— Я не хотела… то есть хотела, конечно, иначе бы не… — Лена окончательно запуталась, сердито дёрнула себя за локон. — Ой, да ну тебя!..

— Лен, — негромко сказал я. — Ну, что ты, в самом деле — я ведь тоже хотел.

Это подействовало лучше любых объяснений; она замерла.

— Правда? Нет, правда? А почему тогда ты раньше не…

Вот тут пришлось подумать.

— Раньше — это когда, Лен? Когда я тебя в кино звал, а ты меня отшивала? Или, когда ты сама меня позвала, а потом возле подъезда от меня убежала?

Лена снова вспыхнула.

— Я не убежала!

— Ленка, — сказал я с невольным укором.

— Н-ну… ушла, — призналась она полушёпотом.

— Ты тогда очень быстро ушла.

— Сашка! Ну что ты к словам-то цепляешься⁈

Я невольно улыбнулся. Но двигаться дальше и проговаривать вслух не самые приятные вещи всё равно приходилось.

— А потом Петя появился; точнее, он и раньше у тебя был. И я, если честно, до сих пор не очень понимаю, что у вас с ним, хотя это и не моё дело.

Улыбка с её лица исчезла; Лена опустила глаза и снова принялась накручивать на палец несчастный локон.

— Я… я не знаю, — голос её упал до шёпота. — Сперва казалось, что знаю, а потом…

Вот и приехали; впрочем, чему я удивлялся?

Девушки всегда тянулись к силе — не обязательно к кулакам, должности, деньгам или хотя бы громкому голосу. Скорее к ощущению, что рядом человек, который знает, что делает. Девятнадцатилетний пацан хорош для прогулок, кино, записочек, цветов, за руки подержаться, для первых очень робких поцелуев и всей прочей романтики. А когда вокруг начинает рушиться мир, совсем иначе смотришь на того, кто не мечется вместе со всеми.

Лена это почувствовала, Инна почувствовала; Наташа — та вообще, кажется, учуяла первой.

Все трое тянулись уже не к тому Сашке, который два месяца назад робел пригласить Ленку в кино. Их цепляло другое — спокойствие, уверенность, привычка принимать решения. Жизненный опыт, который в девятнадцать лет взяться просто неоткуда.

И это было моё. Моё — только прожитое в иной жизни.

Лена, Инна, Наташа — они видели девятнадцатилетнего Сашу, а разговаривали со мной, с человеком, прожившим куда больше.

И никто из них не знал, откуда во мне взялось то, что их так притягивало.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Если сомневаешься в чём-то, ничего не делай сгоряча.

Получилось донельзя… наставительно, если не нравоучительно.

Я услыхал это сам и поморщился.

— Прости. Я сейчас словно твой директор школы…

— Вот-вот, — подхватила она. — Отчитываешь комсомолку за… неподобающее поведение.

— Ты ещё скажи «за моральное разложение». Чтобы другие комсомольцы, значит, осудили, подвергли товарищеской критике, поспособствовали бы искреннему раскаянию…

Она вдруг улыбнулась озорно, подмигнула заговорщически.

— А если комсомолка в содеянном не раскаивается?

Вот тут уже я замолчал. Молодой Шереметьев внутри меня немедленно предложил несколько вариантов ответа, один другого хуже.

— Тогда случай, видимо, тяжёлый, — сказал я наконец. — Придётся ставить вопрос на бюро.

— На бюро? — Лена прищурилась.

— На бюро. С повесткой дня… — я поднял глаза к потолку, как бы в глубокой задумчивости.

— Терпеть не могу, когда ты думать начинаешь, — вдруг сказала Ленка. — Ты как в раковину прячешься, в мысли эти свои.

— Так а как же иначе? Как не думать?

— А не думать, и всё. Точнее, думать надо не всегда. Вот как сейчас.

— Не получится, — сказал я. — Я всегда думаю, Лен, не могу иначе. Пойдём лучше отсюда, пока не договорились… до Бог знает чего. И вообще — тебе тоже думать надо. Про Петю, в частности.

— Я Наташке этой все патлы повыдергаю и глаза её бесстыжие выцарапаю! — деловито сообщила Ленка.

Ну вот. Я про Фому, а мне про Ерему. Я про Петю, а она про Наташку.

— Да за что же?

— Болтала много! Не по делу!.. И вообще, она на тебя так смотрит, будто уже в загс заявление подала!

— Хорошо, — сказал я. — Непременно повыдергаешь. И даже выцарапаешь. И никакого заявления никто никуда не подавал. А теперь идём, твои слесари должны уже освободиться.

— Мы с тобой, Шереметьев, ещё поговорим, — сердито фыркнула Ленка.

— Обязательно поговорим. В тёмном переулке, на узкой дорожке, как у блатных говорят?

Она только задрала нос.

Я вздохнул. Вот уж воистину, не было печали.

К счастью, пищевые дрожжи не интересовались ни Ленкой Крыловой, ни Петей Шорниковым, ни тем более Наташей Говоровой.

Им всего-то и требовались сахар, необходимые соли, кислород и подходящая температура; с ними было куда проще.

К вечеру у нас заработала ещё одна установка — не та, чтобы похвастаться перед комиссией или сфотографировать для «Ленинградской правды». Наоборот — при виде её любой нормальный инженер сперва перекрестился бы, а прокуратура потом потребовала бы фамилии виновных.

Ферментёр являл собой огромный деревянный чан, стянутый железными обручами; трубопроводы собрали из того, что удалось достать, арматуру сняли неведомо откуда, а воздух подавал компрессор, самое место которому было на стенде в музее истории науки и техники.

Но дрожжи этого не знали, они просто росли, и это было самое главное.

Первый съём получился небольшим, но вполне приличным по качеству. Без постороннего запаха, без аномального окраса, влажность несколько выше желательной — старый сепаратор работал кое-как, новые в первую