Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

в телефонную трубку. — Мы уж и так, и этак… Трамбовать пытались. Да только автоклавы высокие, трамбовки, заразы, по четыре метра с лишком выходят!.. А у меня бабы одни остались.

Я представил эту картину — женщины по двое-трое пытаются орудовать четырёхметровой жердью, стараясь утрамбовать опилки через узкую горловину высокого автоклава.

— И сколько добавили?

— Да почти нисколько! — Валя явно начинала злиться уже на сами опилки. — Сверху притопчем, вроде осядут, ещё подсыплем, а ниже как лежали рыхло, так и лежат. Только времени убили уйму. Макар Егорович уже сказал, если мы ещё раз этой оглоблей ему арматуру заденем, он нас вместе с ней в котёл засунет.

— Понятно, — сказал я.

В общем-то, вышло совершенно ожидаемо. Сухие опилки — материал лёгкий, рыхлый, пружинящий. Давить сверху на трёхметровый их слой — занятие не самое благодарное.

А если не давить?

— Валь, а вы их сухими грузите?

— Ну да. Относительно, конечно. Бывает, разное привозят. Свои-то у нас сухие…

— Вот что, попробуй… попробуй их сверху поливать, когда засыпаешь.

— Чем поливать?

— Кислотой. Той же кислотой, в той же концентрации, что в автоклав потом пойдёт. Шланг в горловину суёшь и поливаешь. Так у тебя насыпного конуса не образовывается, опилки лучше ложатся.

— Погоди… То есть слой насыпали — смочили, ещё слой — опять смочили?

— Не. В одно и то же время.

— Ага… — задумалась Валя. — А если их заранее смочить?

— Тоже поможет, но куда хуже. Нам нужна не просто мокрые опилки, а чтобы они плотнее улеглись.

— А кислоты тогда, выходит, больше уйдёт?

— Почему больше? Всё равно потом её туда подавать. Просто часть подашь раньше, при загрузке. Только концентрацию небольшую возьми, процента четыре десятых для начала. Полпроцента самое большее.

Я услышал, как Валя прикрыла трубку ладонью и что-то быстро сказала кому-то рядом. Послышался мужской голос, потом опять она:

— Макар Егорович говорит, попробовать можно.

— Вот и попробуйте. Только не на глаз. Взвесьте сухие опилки, сколько обычно в автоклав входит. Потом тем же объёмом загрузите со смачиванием и сравните.

— А если опять ничего не получится?

— Тогда будешь иметь полное право сказать, что Шереметьев насоветовал ерунды.

Валя хмыкнула.

— А если получится?

— Тогда тоже позвони, чтобы я мог похвастаться, какой я умный.

— Обойдёшься. Скажем, мы сами всё придумали.

Валя она такая Валя, как сказали бы в ином времени.

Я стёр возле фабрики Микояна прежнюю пометку, написал рядом:

«Загрузка автоклавов: испытать разбитие конуса ссыпания опилок разбавленной H₂SO₄. Сравнить вес загрузки».

Никакого великого открытия; надо смотреть, сколько это будет занимать времени, не выйдет ли так, что оставшиеся у Вали женщины всё равно провозятся с шлангом и одновременной засыпкой сырья дольше, чем при простой загрузке, выиграем ли мы вообще тут что-нибудь в суточном выходе; но, если получится прибавить хотя бы десять процентов, это означало десять процентов дополнительного гидролизата с тех же аппаратов, за то же время, почти без нового оборудования.

А именно такие проценты теперь и предстояло собирать по всему городу, пять здесь, десять там, ибо лишних автоклавов нам никто не подарит, и привезти их уже неоткуда.

Зазвонил второй телефон.

— Саша! — раздался Ленкин голос. Сердце предательски дёрнулось куда-то вверх — не моё, младшего Саши Шереметьева. — Ты сегодня в Лесотехничку собирался?

— Нет, зачем? Петя человек грамотный, в мелочных указаниях не нуждается.

Лена сердито засопела в трубку, словно не решаясь что-то сказать.

— Саш, у Пети установка встала.

— С чего ради? — искренне удивился я. — Они ж её запустили, всё работало. Ну да, не та идеальная, которую Петя спроектировал, но работало же!

— А вот теперь перестало. Петя говорит — насос сдох.

— Так пусть чинит или меняет, если есть на что, я-то здесь причём?

Ленка опять замолчала.

— Да говорил уж ты толком! — не выдержал я.

— Саша, съезди туда, — вдруг попросила она.

— Это Петя сам тебе сказал?

— Нет.

Только этого мне и не хватало — встревать в их уже почти семейные, если верить Наташке Говоровой, разборки.

— А кто решил, что мне надо туда ехать?

— Я. Только не начинай думать! — выпалила она единым духом.

— Хорошо, не буду. Скажи мне тогда сама толком, что там произошло — может, мне бригаду с собой везти нужно?

— Я же говорю, не знаю. Они вчера полночи там возились. Сегодня с утра опять. Плотность падает, культура какая-то… дохлая стала. Петя злой, как чёрт. Говорит, всё из-за одного насоса и из-за сырья.

— Может, и из-за сырья, нельзя такое исключить.

— А Шарков говорит — не из-за сырья.

Ну да, этого следовало ожидать.

— Василий Иванович там?

— Был. Уехал час назад.

— Как уехал? Уехал, а установка всё равно не работает? А что хоть сказал, уезжая?

Лене явно не хотелось отвечать.

— Сказал, что Пётр Петрович построил прекрасную установку для мира, в котором никогда не ломаются насосы, не меняется состав гидролизата и аппаратчики не ошибаются. Очень сердился при этом.

Да, Василий Иванович умел быть убийственно вежлив.

— А Петя?

— Ничего. Сидит среди разобранных агрегатов и даже не бранится уже.

— Хорошо, Лен. Заеду. Хотя и очень понимаю, зачем я там.

— Ладно, тогда я тебя в Академии ждать буду.

— Ты что, тоже там?

— Ну да, — убитым голосом ответила она. — Приезжай, а?

— Хорошо, хорошо, уже еду!..

Я положил трубку и несколько секунд смотрел на аппарат.

Ленка будет в Академии, Петя тоже там; «это просто праздник какой-то», честное слово.

Тут телефон снова зазвонил; я аж выругался про себя.

— Шереметьев слушает!

— Александр Сергеевич?

Голос был совсем другой — звонкий, молодой и подозрительно довольный жизнью, несмотря ни на что.

Наташа Говорова.

— Да.

— Я вас не отвлекаю?

— Вы меня уже отвлекли, — получилось не слишком вежливо, но что поделать. Впрочем, Наташу это ничуть не смутило.

— Мне сказали, вам на завтра нужны люди разгружать оборудование, два новых стальных автоклава на футеровку пришли.

Ну да, верно, нужны. Но откуда она прознала?

— Кто вам сказал?

— У меня работа такая — всё знать. Так людей сколько требуется?

— Восемь как минимум.

— Хорошо, будет двенадцать.

— Зачем столько, Наташа? Восемью обойдёмся, зачем