Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Саша, у нас две машины забирают, в

— Не знаю. В распоряжение района, говорят. Бумага пришла.

Не было печали; вот уж воистину — пришла беда, отворяй ворота.

— А опилки?

— Вот и я спрашиваю — а опилки?

— Кто бумагу подписал?

Она назвала фамилию.

— Пока ничего не отдавайте. Конечно, машины не прячьте и с милицией не деритесь. Если приедут, да ещё и с мантадами — отдайте. Но прежде я попробую разобраться.

Я положил трубку — вот, пожалуйста, ещё одна строчка в сводном листе.

Машины нужны фронту, но и нам для дрожжей тоже и вот попробуй объясни, чья необходимость важнее.

Наверное, прежде я всё ещё думал, как технолог — сколько автоклавов, сколько чанов, сколько кубометров, каков выход сахара в гидролизате, кислотность сусла, вес сухих дрожжей на выходе; а теперь приходилось считать совсем иначе.

Шофёр, слесарь, ремонтник, полуторка, исправный насос или компрессор — каждая такая единица могла решить судьбу нескольких сот килограммов продукции в сутки.

На улице коротко взвыла сирена — и тотчас оборвалась. Нет, это не воздушная тревога — где-то рядом проверяли сигнал, все уже знали.

В последнее время я всё чаще и чаще думал совсем не о дрожжах, нет.

Семья — мама, сестрёнка, отец. Все они здесь, в городе. Отец отказался эвакуироваться со своим заводом, мама, само собой, тоже, отправлять Лизу одну в неизвестность…

А сейчас я разом представил себе это — холодная квартира, обледенелая лестница, ни света, ни воды, буржуйка с выведенной в заколоченное и занавешенное одеялами окно; бледная исхудавшая мама делит хлеб, в котором половина — Василием Ивановиче разработанной гидроцеллюлозы, способной лишь ненадолго обмануть желудок, отец приходит со смены совершенно обессиленный, Лизёнок говорит, что не голодна, чтобы оставить кусок взрослым.

Я резко встал — нет. Вот этого не будет, не должно быть.

Именно поэтому мне требовались сейчас не сорок тонн и даже не пятьдесят — мне требовались двести, но не потому, что такую цифру записали в обкоме.

Потому что среди этих двух миллионов были трое моих, и я не собирался зимой смотреть им в глаза, объясняя, что сделал всё, что мог.

Мне нужно было сделать ещё больше.

До обеда удалось вернуть Вале одну из машин, и это была уже победа.

Двух аппаратчиков тоже пока оставили на местах — «до особого распоряжения». Формулировка мне не нравилась, но выбирать не приходилось.

Со слесарем получилось хуже — он действительно ушёл добровольцем, и препятствовать этому я никак не мог.

Пришлось искать замену.

Я подумал немного и позвонил Михаилу Ивановичу — не шибко охотно, потому что явленные им способности заставляли подозревать его в связях с врагом рода человеческого и, увы, отнюдь не Гитлером.

— Слушаю вас, Александр Сергеевич. Очень рад, что не забываете.

— Да лучше уж бы забывал, — сказал я.

В трубке послышался короткий смешок.

— Понимаю, понимаю. Вы ко мне обращаетесь, когда все иные способы решения вопроса уже исчерпаны, так?.. И не хотите зря меня беспокоить, верно?.. Ничего, Александр Сергеевич, беспокойте, не стесняйтесь. Работа наша такая. Город защищаем мы пусть и не на фронте, но кто знает? Как известно, «враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя», — процитировал он Маршака. — Вот мы эти гвозди и обеспечиваем. Впрочем, довольно, не стану тратить ваше время — в чём нужда, Александр Сергеевич?

— Михаил Иванович, у меня слесарь пропал, в истребительный батальон записался.

— А-а. Тогда не пропал. Ушёл.

— Нам от этого не легче, — вздохнул я. — Теперь другой нужен, хороший, знающий. Чтобы насосы понимал, арматуру, трубопроводы. И желательно такой, которого завтра тоже не заберут.

Михаил Иванович ненадолго задумался.

— Когда именно нужен?

Я чуть было не рассмеялся — нормальный человек прежде всего спросил бы, где такого слесаря взять. Михаил Иванович спрашивал, когда он нужен.

— Вчера нужен, как говорится.

— Вчера уже не получится, к сожалению, — без тени иронии отозвался мой собеседник.

— Тогда сегодня, если можно.

— Сегодня можно.

— Михаил Иванович, простите, а у вас что, слесари в шкафу лежат? — не удержался я.

— Нет, — совершенно серьёзно ответил он. — В шкафу у меня бумаги лежат, а слесари по артелям работают.

— И у вас всегда найдётся лишний?

— Лишних людей не бывает, Александр Сергеевич. Бывают люди, которых пока используют не там, где они нужнее.

Вот это уже куда больше походило на него.

— Есть один мастер, — продолжил Михаил Иванович. — Пятьдесят семь лет, с ногой не совсем хорошо, поэтому в батальон его не возьмут. До артели много лет на заводе работал, насосы знает. Характер, правда, скверный.

— Мне на нём не жениться.

— Как скажете, Александр Сергеевич. Куда посылать?

Я назвал адрес.

— Запишите — Лапшин Фёдор Семёнович. Я предупрежу.

— Михаил Иванович, вот честное слово, когда всё это закончится, вы мне объясните, откуда у вас всё берётся.

— Ничего у меня само собой не берётся, Александр Сергеевич. Искать надо.

Он ответил безо всякого самодовольства, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете.

Я уже начинал подозревать, что, если попросить Михаила Ивановича достать живого мамонта, он для начала деловито уточнит, к какому часу тот нужен и напомнит, что надо не забыть заказать оному мамонту временный пропуск.

К вечеру количество бумаг на моём столе удесятерилось; я едва выкроил время поработать со штаммами — потому что Василий Иванович всё-таки сумел добиться от ГИПХа того самого этилметансульфоната — мутационного агента, так что я надеялся ещё улучшить дрожжевой продуцент.

Телефон звонил почти без перерыва, мы с Леной едва успевали отвечать.

Как-то так само собой получилось, что главный наш штаб организовался в кабинете, отведённом под комитет комсомола.

К концу дня кадровый кризис, как сказали бы в моё время, начал разворачиваться вовсю. Сообщения о мобилизациях и зачислениях в ополчение шли потоком; у громадного большинства никакой брони не было, да люди и сами её не желали. Канонада гремела уже совсем близко; не требовалось никаких сводок, чтобы понять — враг у ворот.

И именно в этот момент дверь открылась.

— Александр Сергеевич здесь?

Лена, сидевшая за соседним столом, медленно подняла голову.

В дверях стояла Наташа Говорова — с большой папкой в руках.

А выражение лица — такое довольное, что мне сразу стало