Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Змеевик должен быть тонкий и достаточно длинный, — заметил он. — Иначе только впустую гонять станем.

— Начнём с этого. А что с пеной? У тебя предложения есть?

— Тут только механическое разбивание, — Петя развёл руками. — Повторяю, чан не проектировался на такое. Придётся переделывать.

— Значит, переделаем. У нас лучше всего получалось разбивать пену сильными фонтанами сусла, идущими со дна. Не идеально, зато масло не нужно.

— А привод?

— Маленький мотор поставим.

— Ещё один мотор. Где ты его возьмёшь сейчас, Саша? — Петя разгорячился, но хотя бы разговаривать и спорить стал нормально, не как ледяная глыба.

— Лен… — начал было я, но она меня опередила.

— Уже знаю, — сказала она. — У Козлова два было.

— Один, — поправил я. — Второй он отдал на «Баварию».

— Значит, один — Лена уже потянулась к телефону, а Петя…

Петя смотрел на нас всё пристальнее, и взгляд его совсем перестал нравиться.

Одна затем он встряхнулся, взял себя в руки.

— Что ж, давай подумаем, Саша, что тут можно поправить…

Через несколько минут мы оба уже забыли, что собирались друг на друга злиться, потому что на бумаге постепенно рождалась новая установка.

От Петиной — хорошая разводка воздуха, нормальная циркуляция, специальные узлы там, где они действительно давали преимущество.

От нашей — простота, запас, ручное управление там, где автоматика могла подвести, возможность работать без дефицитной олеиновой кислоты, со случайным компрессором и фильтром, который завтра придётся менять.

Лена меж тем положила трубку.

— Мотор завтра утром привезут.

— Отлично. Лен, ещё…

— Про змеевик помню, и Гороховой тоже сама позвоню.

Я кивнул и снова склонился над схемой — краем глаза заметив выражение Петиного лица.

Я не успевал договорить — Лена уже знала, что мне нужно.

Я не объяснял, кому звонить, она не спрашивала, где искать.

За последние два с лишним месяца мы просто привыкли работать вместе; для меня это было просто удобно, а вот для Пети, похоже, выглядело совсем иначе. А тут ещё и эти наши с Ленкой поцелуи…

Мне сразу стало неуютно, резко, почти физически.

— Так, — сказал я. — Думаю, на сегодня хватит.

— Да, — отозвался Петя, вновь сделавшись мрачным.

Я собрал бумаги.

— Ну, тогда я пошёл.

— Саша… — начала было Лена и осеклась — Петя стоял рядом с ней, молчал, глядя то на меня, то на неё, а потом он спросил совсем обычным голосом:

— Лен, ты сегодня ко мне?

Она замерла, всего на секунду, но я заметил; и Петя заметил тоже.

— Я… Петя, мне ещё надо… — Лена взглянула на меня и тут же отвела глаза. — Мне надо в институт заехать. На завтра людей поставить, бумаги…

— Ну хорошо, — сказал Петя. — Закончишь и приезжай. Хоть поужинаем нормально, не на бегу.

И вот тут она замолчала уже по-настоящему, потому что возразить было нечего. Институт не на другом конце света, ночь ещё не наступила, и раньше подобное её нисколько бы не смутило.

— Я не знаю, во сколько освобожусь, — выдавила наконец она.

— Я подожду, Лен, — Петя говорил совершенно спокойно. И смотрел на неё, чуть склонив голову, безо всякого гнева.

Мне вдруг стало до того неуютно, что захотелось немедленно оказаться где угодно — на Микояна, в институте, хоть снова у Попкова, — только не здесь.

— Да я, собственно, тоже ухожу, — сказал я зачем-то.

Лена резко вскинула голову, и я сразу понял, что сказал не то.

— А тебя никто и не задерживает, — отрезала она.

Я поднял руки.

— Всё. До завтра.

И направился к двери.

За спиной было тихо.

Несколько секунд я стоял посреди пустого коридора, чувствуя себя последним гадом, хотя, если разобраться, ничего такого вроде бы не сделал.

Вот только разбираться сейчас совершенно не хотелось.

2 сентября 1941 года

Новую норму хлеба я увидел утром.

Листок висел возле булочной, чуть наискось, прижатый четырьмя кнопками; люди перед ним не шумели, смотрели молча.

Это почему-то запомнилось больше всего.

Обычно возле любого объявления обязательно находился человек, который начинал читать вслух, другой тут же поправлял, третий возмущался, четвёртый объяснял, что всё правильно и иначе нельзя.

Сейчас стояли в полной тишине.

Рабочим и инженерно-техническим работникам — шестьсот граммов.

Служащим — четыреста.

Детям и иждивенцам — триста.

Да, я помнил эти числа, знал и следующие, и следующие после следующих.

Где-то справа женщина тихо сказала:

— Ну, триста тоже хлеб…

Ей никто не ответил.

Я стоял перед листком и чувствовал, как внутри становится холодно, до невозможности холодно.

Голод ещё существовал только в моей памяти, а сегодня будущее сделало первый шаг навстречу.

К остановке подошёл трамвай, я вскочил на подножку в последний момент; а в полевой сумке у меня лежали сводные листы — адреса, фамилии, мощности, неисправности. За вчерашний день на нём прибавилось ещё три красные отметки.

Теперь каждая из них означала несколько сотен килограммов дрожжей, которых зимой кому-то может не хватить.

До института я добрался минут за сорок.

И, не успел ещё повесить кепку на крюк, как позвонил Петельников.

— Слушаю, Клим Андреевич, — сказал я. Настроения говорить с ним особо не было.

— Вы как, свой вагон уже похоронили?

Пальцы мои до боли стиснулись на трубке.

— Похоронил, — ответил я коротко.

— Рано, — хладнокровно сказал Петельников. И замолчал, ожидая моих вопросов. Однако молчал и я, эти примитивные игры здешних шерлоков мне изрядно надоели, не успев начаться.

Петельников кашлянул в трубке.

— Вам неинтересно, где ваш вагон?

— Я полагаю, Клим Андреевич, вы мне сейчас скажете, где он?

— В точности не скажу, однако кое-что выяснить удалось.

И вновь тишина. Мне очень захотелось повесить трубку, но я сдержался. Сепараторы важнее.

— Вагон ваш на станции Мга не остался, — сказал наконец Петельников, верно, устав ждать моего вопроса. — Это я могу сказать точно. А вот насчёт остального…

Я выдохнул.

— Клим Андреевич…

— Александр Сергеевич, вы хотели знать, погиб ваш вагон или нет. Я выяснил — к моменту занятия Мги немцами его там уже не было.

— Куда его отправили? — спросил я сквозь зубы.

— Не торопитесь, — Клим явно получал удовольствие.

— Хорошо. Не тороплюсь, — процедил я.

— В ночь с