Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

двадцать седьмого на двадцать восьмое он пришёл на Мгу в составе поезда со стороны Волхова. В документах значился как отдельный крытый вагон, груз — молочные сепараторы, получатель Ленгорисполком.

Поезд дальше должен был идти на Ленинград. Только на Мге его переформировали.

— Почему?

— Потому что война, — сухо сказал Петельников. — Воинские грузы пропускали в первую очередь. Состав надо было отправлять немедленно, лишние вагоны отцепляли, прицепляли другие, доводили до максимально разрешённого веса. Ваши сепараторы оказался лишними.

Я молчал.

На другом конце провода многозначительно шелестела бумага. Петельников прочистил горло.

— Потом на Мге начали разгребать всё накопившееся. Станцию требовалось немедленно очистить, немцы были уже совсем близко. Часть вагонов собрали в сборный состав и отправили на южный обход Лениграда. Если точно, то в сторону Саблино. Оставлять вагоны с грузами немцам никто не собирался. На Ленинград их в тот момент протолкнуть не могли, всё было забито воинскими эшелонами, а южный ход был свободен. Вот туда их и отправили.

— И мой вагон был в этом составе?

— Был, насколько я смог установить.

Мне очень хотелось рявкнуть в трубку «да хорош уже муму валять!», но, боюсь, это бы не сильно помогло.

— Пока у нас есть только одно — в ночь на двадцать восьмое августа, непосредственно перед захватом станции Мга врагом вагон ушёл в сборном составе на Саблино. Дальше след теряется. Буду искать дальше.

Я положил трубку и снова посмотрел на свой сводный лист, не давая разгореться вспыхнувшей было надежде. Вагон шёл, насколько можно понять, почти параллельно фронту, каким-то чудом железнодорожники ещё ухитрялись что-то спасать в этом хаосе отступления.

Список мой за последние дни он успел разрастись ещё на добрую дюжину позиций.

Установок работало уже больше полусотни. Если считать те, что должны были запустить сегодня-завтра, число вплотную подбиралось к шестидесяти.

По последней сводке мы выдавали уже около сорока тонн сухих дрожжей в сутки. Сорок тонн — обком просил у нас двести. Это значило, что запустить надо где-то двести с лишним новых линий выпуска.

Или же, чёрт возьми, попросить у товарища Жданова взвод охраны Смольного, сбить замки с ворот Дрожжевого завода и любой ценой запустить настоящее производство там.

От автора: Я перехватил посох Грозного и спас царевича. Теперь я в теле опричника. Никаких роялей. Только ветеринария и кулаки, дабы переписать историю! https://author.today/reader/559426/5296313

Глава 25

3 сентября 1941 года

К утру у меня исчезли ещё семь человек — нет, не погибли, конечно; «пока не погибли», мрачно думал я.

Просто троих направили в рабочий истребительный батальон, двоих — на строительство укреплений, одного шофёра забрали вместе с машиной, а слесарь с «Красной Баварии» сам записался добровольцем и вчера после смены ушёл, никому ничего не сказав.

Я узнал об этом, лишь когда принесли утренние сведения; взял красный карандаш. Поломка, нехватка… А каким цветом обозначать человека, которого ещё вчера был на месте, а сегодня уже нет?

И потому приходилось писать холодные и краткие заметки на страницах соответствующих установок.

«Аппаратчик — в истр. бат.».

«Нет сменного мастера».

«Машина изъята».

На сводном листе теперь разворачивались сводки с нашего собственного фронта.

Установок у нас теперь было под шестьдесят, хотя работали не все они одновременно, конечно же. Где-нибудь непременно меняли мотор, промывали трубопровод, чистили фильтр или, где не было своих автоклавов, ждали очередную партию гидролизата. Но в хорошие сутки мы уже подбирались к сорока тоннам сухих дрожжей.

Сорок тысяч килограммов — ссли смотреть только на это число, то много.

Если же вспомнить, что в городе больше двух миллионов человек, — почти ничего, двадцать граммов на человека; обком совсем недавно требовал двести тонн в сутки.

Тогда эта цифра показалась мне почти издевательством, теперь же я всё чаще думал, что они были правы.

Двести тонн, двести тысяч килограммов — это уже по сто граммов на человека. Не приправа, не «пищевая целлюлоза», в которой ноль калорий — настоящая еда и для кого-то зимой это разница между жизнью и смертью.

Вот только между нашими сорока тоннами и двумястами лежала настоящая пропасть; а хуже всего — ведь эти сорок тонн тоже не были гарантированы.

Сегодня они есть, а уже завтра могут сделаться тридцатью пятью; послезавтра же — двадцатью.

Потому что опилки привозили с колёс и почти сразу ссыпали к автоклавам. Где-то удавалось накопить немного возле площадки, где-то не удавалось вовсе. Машина задержалась на несколько часов — сбился ритм загрузки.

С кислотой пока было куда спокойнее — запас имелся, да и работали мы с ней не так, чтобы залить один раз и выбросить; использовали её не один раз, пока оставалась гидролизующая способность. А вот древесину второй раз не используешь.

Дерево в городе было, опилки тоже были, выяснилось, чтоо труднее всего сделать так, чтобы сырьё оказалось бы в нужном месте и в нужное время.

До войны это называлось бы плохой организацией снабжения, сейчас же просто войной.

Машины забирали, водителей призывали, бензин берегли, лошади с телегами тоже требовались где-то ещё.

А на юге немцы шли к городу.

По улицам всё чаще попадались рабочие отряды — те самых, в чьих рядах я чуть раньше заметил японскую «арисаку». Вот и вчера — человек тридцать возле грузовика, большинство в обычном цивильном, у многих на плечах пики.

Здесь, в Ленинграде начала сентября, над этим никто не смеялся — немец подходил уже вплотную, и человеку давали в руки то, что нашлось.

Наверное, именно поэтому идти в инстанции и ругаться, спорить, отстаивать моих людей было особенно мерзко.

Что я должен был сказать? — не забирайте этого механика защищать город, потому что он умеет обслуживать установку? Или сставьте этого электрика здесь, потому что он дрожжевой программе он нужен больше, чем истребительному батальону?

Я прекрасно понимал, как это должно звучать, особенно для военных — и всё равно собирался сделать именно это; потому что аппаратчик у дрожжевого чана тоже защищал Ленинград, только оружие его выглядело куда менее убедительно для властей предержащих.

Я вновь взглянул на список фамилий — семь человек за одно утро и, если так продлится ещё пару недель…

Зазвонил телефон — даже на слух режуще, резко, тревожно.

— Шереметьев.

— Саша, это Горохова.

— Что случилось?

— Э-э-э… Ты только не кричи сразу, ладно?..

О Господи. Если разговор начинается со слов «ты только не кричи», ручаюсь, что без