Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Здесь, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Наоборот, — папка легла передо мной. — Я добилась, людей с дрожжевой программы пока не тронут. Да-да, ваших людей, которых вы с утра вернуть пытаетесь.

Я уставился на неё.

— Откуда вы…

— Александр Сергеевич, — сказала Наташа с преувеличенной укоризной, — я всё-таки в райкоме работаю.

Лена за моей спиной очень аккуратно положила карандаш на стол — правда, звук получился куда громче, чем следовало.

— Это на всех? — спросил я, открывая папку.

— На тех, кого успели включить в список. Остальных надо подать завтра с утра. Здесь форма, здесь подпись райкома. Но предупреждаю — это только отсрочка, не бронь.

— И то хлеб. Спасибо, Наташа.

— Не за что. Давайте остальных, попробую провести и их.

— Лен, у тебя список…

— У меня, — отозвалась она. Поднялась и положила перед Наташей несколько листов.

— Благодарю, — сказала та.

— Пожалуйста, — и обе улыбнулись, но так, что мне почему-то сразу захотелось отойти подальше, лучше всего — оказаться вообще совсем в другом помещении и желательно с крепкими замками.

— Я тогда завтра утром занесу дополненный список сама, — сказала Наташа.

— Вам совсем не обязательно… — начал я было.

— Александр Сергеевич, — оборвала она меня, — вы опять собираетесь объяснять мне, что обязательно, а что нет?..

Она решительно захлопнула папку.

— До завтра, товарищи, — и вышла.

Я проводил её взглядом и повернулся к Лене — та старательно что-то писала, не поднимая головы.

Я решил, что спрашивать её сейчас ни о чём не буду — жить ещё хочу.

4 сентября 1941 года

В Смольный нас с Василием Ивановичем вызвали после обеда.

Эволюция Смольного завершилась окончательно. Он теперь больше всего походил на настоящую крепость; люди в гражданском исчезли окончательно, на каждой лестничной площадке стояли красноармейцы, пропуск проверили столько раз, что к концу я его даже прятать перестал.

А ещё люди здесь знали больше, чем сообщали по радио — это сразу было видно по лицам.

В коридоре нас перехватил Поляков.

— Проходите быстрее. Вас уже ждут.

Нас ввели в большую комнату, с длинным столом под зелёным сукном; на стене — карта южных подступов к Ленинграду, сплошь испещрённая цветными отметками. Красное Село, Пушкин, Павловск, Колпино, Мга, Шлиссельбург.

Мга —на ней я невольно задержал взгляд.

Где-то там, точнее уже не там, а неизвестно где на южной дуге, продолжал существовать — надеялся я — мой вагон с сепараторами.

Но сегодня явно было не до него.

Попков сидел ближе к середине стола, рядом Алексей Александрович Кузнецов, ещё несколько знакомых мне по прежним совещаниям людей. Военных было четверо или пятеро; фамилий большинства я не знал. Директора заводов, транспортники, снабженцы.

Во главе же стола сидел сам Жданов.

Живого Андрея Александровича я видел впервые и, наверное, именно поэтому несколько секунд просто смотрел на него.

На фотографиях и в хронике Жданов всегда оставался частью истории блокады — одним из тех людей, что намертво срослись со Смольным, Военным советом, картами фронта и сводками. А теперь этот человек сидел в нескольких шагах от меня, листал бумаги, поправлял очки и время от времени что-то коротко помечал карандашом.

Жданову сейчас было всего сорок пять, но выглядел он заметно старше. Полное лицо казалось донельзя усталым, под глазами лежали тяжёлые тени.

Я слишком хорошо знал, что дело не только в тяжелейших новостях последних недель, отступлениями и потерями. Со здоровьем у Андрея Александровича было плохо ещё до войны — сердце, давление, целый букет хронических болезней, о которых потом напишут во всех подробностях. А теперь к ним прибавились почти непрерывная работа, недосып и новости, становившиеся хуже с каждым днём.

Ему предстояло пережить блокаду, я это знал, но, глядя на него сейчас, невольно удивлялся — как.

Мы с Шарковым сели почти в самом конце.

Совещание продолжалось без всякого вступления.

— … значит, семь переводов передаёте Октябрьской дороге немедленно, — говорил Кузнецов. — Остальные пять изготовить до десятого. И не рассказывайте мне про металл — две тонны полосового железа сто на тридцать вам выделят.

Кто-то у противоположного конца стола начал было что-то объяснять, не соглашаясь.

— Выделят две тонны, — повторил Кузнецов, закрывая дискуссию. — Следующий вопрос.

Стрелочные переводы, а, проще говоря — железнодорожные стрелки, только не один рычаг и два остряка, как обычно представляет неспециалист, а целый комплект пути с крестовиной и всем хозяйством. Без них можно иметь сколько угодно рельсов, но состав с одного пути на другой не перегонишь.

Семь — прямо сейчас, ещё пять — за шесть дней; до войны такие вещи, наверное, планировали кварталами.

Теперь считали днями, потому что мелких вопросов не было больше.

Следующим оказался завод имени Степана Разина и я сразу насторожился — там уже работали наши установки.

— Предложение по крупяному производству подготовлено, — сказал Попков. — Развернуть в солодовне. Оборудование временно взять с мелькомбинатов имени Ленина и Кирова.

Тут я, признаться, удивился — как это так, снять оборудование с работающих мельниц? Зачем разукомплектовывать мелькомбинаты, чтобы собирать ещё одно производство в другом месте?

Жданов, однако, спросил совсем о другом:

— Какая мощность, Пётр Сергеевич?

— Шестьдесят-семьдесят тонн крупы в сутки, Андрей Александрович.

— А сроки пуска какие?

— Пятнадцатого сентября. «Продмонтаж» должен закончить монтаж четырнадцатого.

— Что снимаете с мельниц?

Попков заглянул в бумагу.

— Обоечные машины, сепараторы, овсюгоотборники, вентиляторы, рассев, автоматические весы. С мелькомбината имени Ленина ещё центрифуга и сорок метров самотечных труб.

Теперь стало немного понятнее — вальцовые станки основного помола, сердце мельницы, не трогали, забирали оборудование для очистки, обдирки, сортировки — как раз то, из чего можно собрать отдельную линию для крупы.

— А Кирова не посадим? — спросил кто-то.

— Не посадим, — ответил Попков. — Комбинат недогружен. Ему же дополнительно даётся переработать пятьсот тонн овса на крупу за счёт имеющейся недозагрузки.

— А я всё-таки не понимаю, — сказал кто-то из военных. — То у вас, товарищи, недогруз, то, наоборот, новая линия нужна?

— Мельничных мощностей в городе пока больше, чем удаётся загрузить обычным потоком сырья, — вступил Клеменчук. — При этом на складах лежит овёс, ячмень, другое зерно, которое тоже следует как можно быстрее переработать на крупу.

А солодовня «Степана Разина» сама по себе почти готовая