Дикси. Рейнджер - taramans

— Ты молодец, дружище! Это — точно, ты молодец! А вот я чего-то замешкался. Вроде бы готовился, готовился… А как стрелять начали — оп-па… И не понял, чего я замешкался! — Гюнтер сейчас понимал, что Киршбаума надо поддержать, все-таки первый…

«Х-м-м… Кто-то говорит, что это — как первый секс. Не знаю. Как по мне — так ерунда какая-то. Там даже сравнивать не стоит, очень уж разное это дело. Но — да, запоминается!».

Так, болтая с другом, он обработал тому рану. Пулавски был прав, ничего серьезного здесь не было, но обработать было необходимо.

«Шрам останется. Но Паулю сейчас это только в кайф: всем бабам будет хвастаться!».

Гюнтер покосился. Всех убитых уже уложили рядком. Хорошо, что особенно страшных, как в первый раз у Майера, не было. Разные лица, разные люди. Все молодые, но не совсем юные. В самом возрасте мужчины. Были…

— Вот этот… — носком сапога Валентайн показал на одного убитого, — Эдди Пиркинс. Помнишь, Джо, старого Пиркинса? У него ферма была у Слоу-Крик.

Пулавски кивнул:

— Помню…

Но Брюс продолжил:

— А этот Эдди, как его старик помер, продал все и на Север подался. Вот, стало быть, вернулся…

Сунув Паулю фляжку с «обеззараживающим», Кид выпрямился, осмотрел убитых и почесал затылок:

— Это… Мистер Пулавски! А как быть-то… Чего-то я не пойму.

— Ты о чем сейчас, Майер? — переспросил десятник.

— Ну… Саблю-то я оставил внизу, где кони. А это же… Топориком-то — неудобно будет. Грязно как-то, если топориком. Грязно и неудобно. Саблей-то — раз, и все! А топориком…

— Да скажи ты толком, что ты мямлишь! — рассердился Джо.

— Так я и говорю — как им головы-то отрубать? — Гюнтер оглядел притихших, уставившихся на него рейнджеров, — Чего вы уставились? Сказано же было: платят за головы. Чего их целиком-то вниз тащить? Головы — они куда меньше весом, чем если целой тушкой тащить. Вот я и говорю — сабли-то у меня нет, а если топориком — то неудобно будет.

Отхлебнув из возвращенной Киршбаумом флажки, Кид закурил пахитоску, прошел вдоль ряда тел, почесал затылок. Коллеги все также сидели молча, не отрывая от него взглядов.

— Пауль! У тебя топорик-то далеко? А то — сиди, не сиди, а дело надо доделывать.

Наконец, отмер Пулавски. Покряхтев, десятник спросил:

— Ты, Майер, чего же… Головы им оттяпать собираешься?

— Ну! — кивнул Гюнтер, — Говорю же… Чего их целиком вниз-то тащить?

— Ты это, парень… Погоди! Я вот что хочу сказать… Плата за головы — это просто так говорится. Ну, образно, так сказать. Не надо ничего отрубать…

Оглядев еще раз товарищей, Кид хмыкнул и рассмеялся:

— Да пошутил я! Вы чего — и впрямь подумали, что я буду им головы отрубать?! Вот еще — охота возиться-пачкаться. А то сидите тут, все такие задумчивые.

И снова молчание стало ему ответом. Лишь через несколько секунд тихо затрясся Йона. Вытащив трубку изо рта, индеец кивнул:

— Хорошая шутка. Смешная!

— Ну вот — хоть кто-то оценил. А то сидите здесь, как пыльным мешком ударенные! — хлопнул себя по ляжкам Гюнтер.

— Да уж… Смешная шутка, — протянул Брюс, — Тебе, Кидди, нужно на Запад. Там бы это оценили. Такой… Типично индейский юмор.

И снова негромко заперхал-засмеялся Йона:

— Не понимаете вы, бледнолицые, нормального мужского юмора…

Здесь уж заговорили все. Кроме Пулавски. Тот внимательно посмотрел на Кида и покачал головой.

— Нет, ты слышал, Марк! Головы им, говорит, отрубить. Нам, говорит, только головы нужны. За них платят, а остальное — чего тащить? — хохотал Тьерри.

Его приятель качал головой и тихо смеялся:

— Вот же где весельчак, этот Майер. Саблю, говорит, внизу забыл. А то бы…

И даже Пауль пихнул Гюнтера вбок, посмеиваясь:

— Я уж думал, что ты — того, совсем головой повредился. Испугался, а ну как ты меня попросишь помочь тебе. Ну, Кидди, ну выдал! Топорик мой еще просил!

Снова поймав на себе внимательный взгляд десятника, Кид подмигнул тому.

«Вот так и складывается репутация законченного отморозка. А оно мне надо? Ну так… С отморозками стараются не связываться. Во избежание, так сказать!».

Глава 20

Когда все рейнджеры отсмеялись и успокоились, а затем и перекурили, Пулавски спросил:

— Ну что, джентльмены, посмотрим, что в мешках у этих парней? Я же чувствую, что вас гложет любопытство.

— Угу… — буркнул Гюнтер, — А то вдруг окажется, что мы перестреляли мирных туристов.

Кид пихнул вбок Киршбаума:

— Представь, Пауль, вдруг это простые любители пеших прогулок по горам. Вышли они, значит, с ознакомительными краеведческими целями, в плане — оздоровиться, подышать горным воздухом, а здесь головорезы мистера Пулавски их всех и укокошили!

Приятель криво усмехнулся, да и остальные что-то шутки не приняли. На поляне быстро сгущалась обстановка, напряжение возрастало стремительно…

Еще когда они тащили тело беглеца наверх, по пути найдя брошенный в кусты мешок… Вот тогда Гюнтер оценил его вес.

«Тяжеленький! Не сказать, что прямо — тяжело-тяжело, но… Килограммов с десяток, на мой взгляд!».

Под пристальными взглядами остальных, десятник поочередно развязал все заплечные мешки, сложенные возле убитых, и достал оттуда аккуратные продолговатые ящички темного полированного дерева. Откинув застежки, расставил ящики в рядок. Внутри на черной ткани ячеек лежали стопочками монеты.

«Золотишко, ага! Красиво лежат, прямо не монеты, а рождественские пряники!».

Гюнтер уже видел такие у деда Карла. Были эти монеты не то чтобы нумизматической редкостью, но — редкостью. В повседневной жизни десятидолларовые золотые кругляши использовались нечасто, очень нечасто.

«Шестнадцать целых и семь десятых грамма каждая. Тетка Либерти на одной стороне, орел — на другой. Их так и прозывают — «орлы». Это сколько же… Десять ячеек по… Пятьдесят, наверное. Ну да, получается, такой ящичек содержит побольше восьми килограммов золота. Не ошибся я, когда назвал мешок тяжеленьким!».

«Пять тысяч долларов в каждом ящике. Ячейки полные, просветов не видно, то есть грабители по карманам еще не разобрали. Всего пять ящиков да по пять тысяч, вот и выходит — двадцать пять. Оченно не кислые сейчас деньги. Прямо вот — очень некислые!».

Когда Пулавски огласил сумму, взятую на «гоп-стопе», Гюнтер, конечно, услышал и запомнил, но вот осознать, насколько это много — не осознал. Ну да, двадцать пять «кусков». Но эти «куски» — они были где-то далеко, и вообще можно было подумать: «Где я, и где эти деньги!». А сейчас-то… Вот они!

Плехов уже представлял средний