Бесконечное пламя - Ребекка Росс

Он не обратил внимания на слова Рэба, пока ему на голову не натянули не единожды пробитый шлем. Джек почувствовал, как под подбородком затянулась металлическая застежка, а потом раздался громкий щелчок. Он оказался в ловушке, запертый внутри тяжелого шлема с двумя прорезями для глаз. Дыхание у него участилось, он вгрызался в кляп, но тот был туго завязан.

Сквозь прорези Джек увидел, как Рэб скрестил руки на груди и ухмыльнулся.

– Трус! – сказал было Джек, но сквозь шерсть слов было не разобрать. Он напряг голос и закричал, как можно четче. – Трус!

Рэб услышал его и вздрогнул, но время Джека в темнице истекло. Стражники поволокли его дальше, к двери, ведущей на лестницу. Они поднимались в холодной темноте. Их шаги эхом отражались от стен. У Джека было слишком много времени для раздумий. Страх успел вызреть и завладеть всем его существом. Он успел приготовиться к худшему, как бы уверенно ни разговаривал с Рэбом.

Поднимаясь по лестнице, приближаясь к месту назначения, Джек ощущал, как воздух менялся, как отступала промозглость подземелья.

«Сосредоточься! – лихорадочно кричал ему внутренний голос. – Времени почти не осталось. Придумай новый план!»

С кляпом во рту и со шлемом, скрывавшим лицо, первоначальный план Джека объявить на арене, кто он такой, был обречен на провал. Но вместо того, чтобы искать другое решение, бард неизменно представлял Рэба в постели с Адайрой, и кровь у него вновь закипала. Пирс брякнул это, только чтобы уязвить Джека, но танский отпрыск, видимо, забыл, как яростно борются уязвленные.

Когда Джек поднялся на самый верх, ему, наконец, удалось обуздать свою злость. Он расправил плечи, шагая под конвоем стражников по длинному коридору к толстым деревянным воротам. Но даже в гневе невозможно было забыть о страхе перед ареной, предназначенной для кровопролития.

Джек запнулся на песке и закрыл глаза от яркого света факелов. Он слышал собственное дыхание – громкие прерывистые вдохи и выдохи, заполнявшие шлем и нагревавшие металл у его лица. Сердце дрогнуло, тая, как воск. Он поднял взгляд на толпу, ища Адайру. Синих тартановых пледов было такое множество, что они сливались в одно мутное пятно. Но Джек заметил балкон и остановил на нем взгляд. Стук сердца отдавался у него в ушах, пока он напрягал глаза, пытаясь разглядеть… Да, на балконе, откуда было видно всю арену, сидела женщина со светлыми волосами лунного оттенка и резкими чертами лица.

Джек едва не бросился бежать к ней, когда понял, что это Иннес.

Лэрд сидела в одиночестве, глядя на арену с безучастным выражением лица. Глядя, как он идет по песку.

Стражники остановили его, и последняя надежда в душе у Джека угасла. У него не было никакого плана. У него не было никакого выхода. Ему расковали руки, но он совершенно оцепенел. Ему казалось, будто его засыпало снегом и холод сковал все тело, пожирая заживо, косточку за косточкой.

Ему в руки вложили меч. Джек чуть не выронил оружие. Пришлось заставить себя сомкнуть пальцы вокруг истертой рукояти. Раздавался чей-то раскатистый голос, одобрительные крики и улюлюканье толпы. Все это превратилось в неразборчивый гул, когда Джек увидел, как по песку движется чья-то тень, а потом кто-то встал рядом с ним. Повернув голову, в трех шагах от себя он увидел своего отца.

Найл Бреккан был высоким, каким Джек его всегда и представлял. Худощавым, как сам Джек. Его кожа была бледной, покрытой татуировками и грязной после многих недель в подземелье. На нем была жалкая туника, сапоги из мягкой кожи и кожаный нагрудник с пятнами застарелой крови. Лицо и волосы скрывал шлем, а в правой руке он держал меч.

Джек не мог оторвать взгляд от этого незнакомца, который был его отцом.

Найл стоял, не шевелясь, терпеливо дожидаясь начала поединка. Он не замечал пристального взгляда Джека, а если и видел, то не обращал внимания. Он, кажется, даже не дышал, словно был уже мертв.

Толпа вновь взревела. Джек почувствовал, как этот звук отдается дрожью у него по телу, и прищурился, потому что пот начал щипать ему глаза.

Вдруг Найл резко развернулся к нему. Он занес меч и сделал шаг вперед, готовясь нанести удар. Поединок начался, и Джек отступил, пытаясь удержать безопасную дистанцию.

– Я твой сын! – кричал он Найлу, но его голос заглушал кляп и рев зрителей. – Я твой сын! – попробовал он еще раз.

Джек уронил меч и коснулся своей груди. Он показал на Найла, а потом постучал кулаком в области сердца.

Найл покачал головой и шагнул еще ближе.

– Подними меч и бейся! Не заставляй меня гоняться за тобой, как за последним трусом.

Эти слова вонзились Джеку в самое сердце, словно шипы. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы поднять меч. Он стоял перед своим отцом в ожидании чуда.

– Подними меч! – повторил Найл. Его голос из-под шлема был похож на низкий тревожный раскат грома.

Джек поднял руки. Он не собирался биться. Если начать, Найл лишь еще быстрее убьет его.

Отец свирепо взмахнул мечом. Стальной клинок блеснул в свете факелов, в свете сверкавших в небе звезд и царапнул по нагруднику Джека. Тот неловко попятился, вызвав смех и веселье зрителей.

Найл продолжал наступать, снова занося меч. Джек, увернувшись, был вынужден перебежать на другую сторону арены.

– Мирин! – закричал он, когда Найл погнался за ним. Он выставил имя матери как щит, чтобы оно достигло его слуха. – Мирин!

Найл не слушал. Он попытался еще раз попасть по Джеку, и тому пришлось уворачиваться и опять убегать. Он думал в такт дыханию.

Мирин.

Фрей.

Мирин.

Фрей.

Мирин.

Фрей.

Если Джеку суждено умереть так, он надеялся, что мать с сестрой не узнают об этом.

Он слышал, что Найл его нагоняет, и не останавливался. Он будет бежать и бежать по кругу, пока не откажут ноги. Джек не желал брать в руки меч, который остался лежать, блестя на песке.

Они пробежали еще пять кругов. Зрители уже вовсю свистели, но вот Найлу удалось зацепить Джека за рукав. Он дернул с такой силой, что сбил Джека с ног. Бард растянулся на земле. От удара перехватило дыхание. Грудь стеснило, и он понял, что Найл прижал его сапогом, не давая подняться.

Джеку не хватало ни дыхания, ни голоса, чтобы сделать последнюю попытку обратиться к отцу. Он дрожал от страха, и от этого страха во рту стоял неприятный привкус. Но имена любимых, имена, придававшие ему сил до сих пор, снова прозвенели у него в душе, успокаивая сердце.