Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

заикаться начал, пытаясь меня остановить, но я не собирался слушать его доводы – даже будь один из них достаточно убедительным, гордость не позволила бы мне поменять решение, – а сделать это силой он все же не решался.

Я прошелся по уже знакомым дорожкам, осмотрелся. Солнце, казалось, слепило ярче прежнего, но и птицы пели громче, и люди звучали радостнее – видно, за недели в постели я просто отвык от света и чьих-либо голосов. Мне все хотелось отыскать плюсы своего нынешнего состояния, но как только я начинал убеждать себя, что чувствую невероятную легкость, тут же ощущал боль в животе или першение в горле, и желание притворяться улетучивалось. К этому придется долго привыкать.

В храме звучала музыка. Вообще-то я не собирался входить – думал дождаться Фабиана снаружи, но она лилась так маняще, что я сам не заметил, как застыл в проходе меж бесконечных скамеек. Девушка в балахоне жрицы сидела у алтаря за большим инструментом и перебирала струны, заставляя воздух вокруг себя искриться.

– Это…

– Арфа, – подсказал голос из-за спины.

– Хотел сказать «прекрасно», – бросил я, оборачиваясь. – Я отлично знаю, как выглядит арфа.

Фабиан стоял, сложив руки на могучей груди, и смеялся, ничуть не стесняясь того, что эхо от его хохота почти перекрывало звуки арфы.

– Ты ведь презираешь искусство.

– Поэзию – да, но в музыке нет слов. Она не лжет.

Королю Солианских островов время шло лишь на пользу – он ведь даже после того как поседел, умудрился снова обрести смоляные локоны. Вот и теперь мне казалось, что мышцы его раздались вширь, сделав и без того мощную фигуру почти невообразимо большой. Впрочем, может, это я уменьшился. Вполне вероятно.

Смотря на его лучезарную улыбку, смешно было вспоминать, каким страшным человеком я считал Фабиана, едва ступив на местную пристань.

Хотя с тех пор он, наверное, стал лишь страшнее. Просто я перестал бояться.

– Хорошо, что мы встретились тут, – вздохнул Фабиан, а затем махнул рукой жрице, чтобы та покинула храм. – Я как раз хотел кое о чем поговорить.

– Что, не с кем обсудить Семиглавие?

– А ты хоть строчку знаешь?

– Если решил, что теперь имеешь право цепляться ко мне, вспомни, сколько мне лет, и подумай еще раз.

Мы прошли к ближайшей к алтарю скамье и сели полубоком, лицом друг к другу. Несмотря на хорошее настроение, Фабиан очевидно нервничал. И если дело было во мне, то, возможно, не такой уж и безнадежной моя оставшаяся жизнь могла оказаться – пока люди помнят прежнего меня, я все еще им оставался. Даже если глаза потеряли цвет, а кожа покрылась рубцами прошлых поражений.

Я невольно потер ладонь, на которой во время прогулки обнаружил еще один старый шрам.

– Что ты собираешься делать с… ней? – начал я, чтобы не утонуть в беспокойных мыслях.

– Об этом я и хотел поговорить.

– Я думал, и… Тебе нужно дитя, чтобы освободиться. – Я заметил, как сжались челюсти Фабиана, но продолжил: – Заплатишь щедро какой-нибудь служанке… любая из них сойдет с ума от счастья, узнав, что ей доверили такое дело. Потом отправишь ее подальше, а ребенка, как убедишься в том, что он унаследовал силы, убьешь.

Фабиан выдохнул и посмотрел на меня с обескураживающим разочарованием в глазах.

– Правда считаешь, что я на такое способен?

– Нет, но способен я. Поручишь это дело мне.

Он зачесал волосы, встал с места и прошел к окну, чтобы я не мог видеть, как он борется с помехами своего морального компаса. Эта вещица часто сбоит, заставляя людей делать больше, чем они привыкли себе позволять, и нередко безвозвратно ломает их. Так, что к самой вещице они обращаться перестают.

Но Фабиана не сломали ни войны, ни божественные силы, ни интриги. И в этот раз он сдаваться отказался.

– Нет. Мы поступим иначе, – спустя несколько минут молчания заговорил он и вернулся на место напротив меня. – Я попробую жить как жил всегда, сдерживая силы. Сначала мне нужны были твои зелья, но теперь же я как-то справляюсь, да? Можем попросить Тристрама сделать несколько бутыльков на крайний случай, но вообще я способен их подчинить. Ты же видел, я не тронул Кьяру.

– Видел, – нехотя подтвердил я; тот случай казался погрешностью, случайным везением, хотя Фабиану об этом знать необязательно. – Но если все выйдет из-под контроля?

– Просто убьешь меня.

Я выдохнул так резко, что закашлялся и, казалось, едва не задохнулся. Не знал – смеяться, ведь он наверняка пошутил, или рыдать, что правитель тринадцати островов так наивен.

– Правда считаешь, что я смогу это сделать? – передразнил я, продышавшись, но спустя секунду понял, что неточно передал фразу, и попытался сгладить это, добавив: – Я и раньше с трудом тебя в чувства приводил. А теперь?

– Ну, прирежешь во сне, – пожал плечами Фабиан. – Что тут сложного?

Мне вспомнился Седрик, в мучениях погибший в собственной постели, и то, как долго я пытался смириться с мыслью, что позволил этому случиться.

Фабиан помахал передо мной ладонью, заметив, что я давно смотрю сквозь него.

– Я надеюсь на тебя.

– А если ты все же захочешь жениться? – опомнился я. Не следовало забывать, что он все еще просто мужчина, которому к тому же никто не греет постель. – Соврешь, что во время битвы…

– Не захочу.

– Не будь так уверен.

– Ты же сам говорил, что чем длиннее жизнь и сильнее магия… – усмехнулся он, но меня ничуть не успокоил этот довод. – Серьезно, Эгельдор. Я понимаю риски и хочу унести это бремя с собой в могилу. Никто не должен пережить того же, что я. Если бы ты знал, что творится у меня в голове. Каждую минуту…

Я боялся и представить. Каждый раз, когда прикасался к божественной магии, она едва не лишала меня рассудка. Удерживать ее внутри себя – бесконечная боль на грани сумасшествия, и оттого каждый приступ гнева Фабиана заставлял меня умолять богов о милосердии и благоразумии. Пока что помогало. Я надеялся, поможет и впредь.

– Поэтому ты должен пообещать. – Фабиан протянул руку; слишком часто он стал пользоваться тем, что я терплю его касания. – Ты убьешь меня, если я не сумею справиться сам.

Я пожал его руку и съежился от количества влаги, пусть и не знал, пот на чьей именно ладони выдал сложность этого решения.

– Обещаю.

Это случалось не в первый раз. Мне не было стыдно прежде, не было и теперь – я делал это из эгоистичных соображений, надеясь облегчить себе жизнь и не терзаться из-за того, что задел чьи-то чувства, ведь